|
Клуб путешествий Андрея Шляхтинского Приключения и Экспедиции в Южной Америке, Чёрной Африке и Юго-Восточной Азии |
|
|
|
Клуб путешествий Андрея Шляхтинского Приключения и Экспедиции в Южной Америке, Чёрной Африке и Юго-Восточной Азии
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
Шаман, дарующий силыПрощаться всегда тяжело. Но, на сей раз, мы расстаемся, а у меня как никогда черно на душе. За последнее время старик сильно сдал. Верный Ачи, на которого в джунглях можно положиться больше, чем на самого себя, заметно постарел. Годы нещадно берут свое, и старый охотник слепнет. Я ничем не могу ему помочь. Никто не может. Увидимся ли мы еще раз при жизни? Что ж, если он уйдет к предкам, я буду пить священный сок растения уанду, и буду говорить с его духом. Могучий орел джунглей – атун чульяли анга, всегда будет сопровождать меня в моих мыслях, пока однажды мы не встретимся в Старом Лесу на заброшенной индейской расчистке. Уже навсегда.Расставаясь, мы обнимаемся, и он едва заметно дует на меня. Потом также незаметно выдыхает через рот в затянутое тучами, набухшее дождем небо. Это обычай, древний, как Великий Лес. Старый друг, отец моего брата, делится своей жизненной силой, своим самай, чтобы зло не пристало ко мне во время долгого путешествия. Лица непроницаемые, но у обоих красные глаза.Я должен ехать. Меня ждут спутники, одному из которых нужен шаман. Все уже решено, и нас встречают в городе. Сегодня вечером мы будем пить айягуаску, а женщину – одну из моих клиентов – будет лечить едва ли не самый сильный знахарь страны, которую мы зовем Эквадор и, как ни прискорбно, мало что знаем о ней. Медики в России диагностировали, что у женщины катастрофически низкий уровень гемоглобина и что с таким показателем что называется «не живут».Чтобы отыскать нужного человека потребовались некоторые усилия и помощь индейских родственников. Вариантов было немного. Ниже по большой реке, в соседней общине, жил один знахарь, но его репутация среди индейцев была испорчена слухами, что на его совести смерть нескольких детей. Поговаривали, что он «злой» и что он умеет только убивать. Выше по реке была одна старуха, которая лечит. Но она не умеет «высасывать» болезнь, а это – наиважнейший показатель сил шамана. Без этого ни один не может называться словом "йячах". В конце концов, отыскали человека, который специально ради нас приехал из соседней провинции, бросив все дела.Встреча состоялась ночью. Мы оббегали полгорода в поисках нужных сигарет, свечей, спирта и одеколона "Колония Кабальито Негро". Айягуаску, как и листья уайращина панга, необходимые для очищения, мы привезли с собой из леса. Наконец, все в сборе.Внешне ничем не примечательный человек лет сорока пяти пришел вместе со своей женой. Мы – трое европейцев и две индейских семьи сидели и пили чичу из маниока. За это время мои друзья вкратце поведали ему суть проблемы.Свет погас, и лишь смутные очертания выдают присутствие людей. Да приглушенная песня шамана, которую не заглушает даже живой шелест листьев уайращина панга, которыми знахарь обтряхивает больную. Он и она сидят напротив друг друга посреди веранды, а все мы – полукругом у стен. Все кроме шамана и меня одеты, мы же – пьющие айягуаску – обнажены по пояс.Лиана мертвых душ дает себя знать. На сей раз сварили очень крепко, как еще никогда прежде. Схватывает очень быстро, даже и не сразу понял, что уже «с айягуаской». Традиционная рвота и видения. Трепет пучка листьев и хрипловатая низкая песня шамана сопровождаются пугающими видениями. Змеи, длинные и тонкие, ползут где-то и одновременно по полу у меня под ногами. Отбрасываю их прочь, на какой-то миг «возвращаюсь», и снова лиана уносит меня в джунгли.Слабость. Уййй... Огромная, в полнеба, черная голова уагра пумы с кажется светящимися пронизывающими насквозь глазами медленно выплывает из-за края оврага. Гигантский ягуар-людоед тычется мордой в перекинутые через обрыв стволы деревьев, под которыми я и прячусь, уцепившись снизу. Ему не достать меня. Так вот ты какой... я столько раз слышал о тебе, бродя с индейцами по джунглям между реками Пастаса и Напо.- Пани, пани... Тауакута маньячиуай... тауакута маньячий... Э’той маль (Сестра, сестра, дай мне табак. Мне нехорошо; кичуа-пастаса и исп.), – прошу я женщину, сидящую в углу.Слышу, как начинают шебаршиться. Перед глазами все плывет, застилают светящиеся и переплетающиеся нити и стебли лиан, которые навязчиво превращаются в змей. Какие-то маленькие похожие на крабов существа строем приближаются ко мне. Дую, и они отступают. Но ненадолго.- Мачащка, мачащка (Пьян, пьян; кичуа), – слышу негромкий шепот; узнаю голос жены моего брата.Беру прикуренную сигарету, затягиваюсь так, что легкие до отказа наполняются табачным дымом. Еще и еще раз. Змеи и чудовища исчезают, но снова позывы к рвоте. Песня не стихает. Шелест, шелест, безумно громкий шелест листьев.Желудок давно пуст, но теперь в метре под собой на краю обрыва я вижу десятки плоских фигурок, медленно сползающих вниз. Это то, чем теперь меня рвет. Узнаю в фигурках собственную татуировку, повторяющую очень древнее изображение в одной из пещер на севере Перу – воин в головном уборе с трофейной головой поверженного врага. Дурно... и жарко...Внезапно понимаю, что вокруг – тишина. Знахарь ненадолго оставляет больную и подходит сзади ко мне.- Ты в порядке? Сейчас все будет хорошо.Звук с силой выдыхаемого воздуха, и спину ледяной моросью обдает одеколоном "Колония Кабальито Негро". Ощущаю резкий характерный запах. Сразу становится легче, жар мгновенно исчезает.- Теперь хорошо, – и шаман возвращается к пациентке. Снова шелест листьев и пение....Закончив с предварительной чисткой больной, индеец принимается за ее мужа, потом подходит ко мне. Странное и одновременно захватывающее ощущение единения. Я пьян айягуаской, я в мире айягуаски и я полностью доверяю этому существу, которое не вижу, но чувствую рядом с собой как некое присутствие. Листья обдают тело холодом.- Чири самай.- Ааау. Чири самай.Мне хорошо, когда он рядом. Больше нет ни змей, ни пумы-людоеда, ни странных созданий, которые угрожающе надвигаются на тебя. Есть только спокойствие и уверенность, что тебе никто и ничто не грозит. Чувствую, как знахарь, точнее – нечто, ибо самого шамана я не вижу – давит мне в темечко. И тут же ощущаю сильнейшее давление струи выдыхаемого воздуха. Раз, два... Знахарь вдыхает в меня Силу, как сделал это с двумя моими спутниками-клиентами. Точно также вдыхают Силу в новорожденного младенца и в заболевшего человека. Самай – дыхание, сила, душа...Я чувствую себя рожденным заново. От прежней слабости не осталось и следа. Мне легко и хорошо. Туман видений проходит бесследно, и мир проясняется. Духи становятся духами, и они прячутся там, за пределами веранды, где собрались мы, люди. Неподвижно стоят поодаль, словно призраки. Там, за краем крыши, неизвестный мир. Чуждый, безмолвный и притягательный. Трудно оторваться, чтобы не смотреть в темноту. Не ту темноту, где нет света, но сумрачную тьму. Она пугает и притягивает одновременно, зовет.Но нет, женщины теперь оживились, смеются, без умолку болтают и щебечут. То и дело обращаются ко мне, подтрунивают. Внимание сразу же переключается на этих веселых индеанок. Чувствую, насколько они близки. Словно сестры. И это чувство явно контрастирует с тем, что снаружи – за краем крыши. Эти женщины, они лишь наполовину мои знакомые, что-то в них изменилось. Их лица покрыты рисунками, они светятся теплотой, проказливостью. Они такие естественные. И теперь я, наконец, понимаю, чем отличается "Этот мир", "Кай Пача", "мир людей" от мира духов. Чем отличаемся мы – люди от "демонов"-супаи и насколько велико это отличие.А знахарь между тем уложил пациентку на лавку, и пока остальные веселятся, не отвлекаясь, высасывает из нее болезнь. Он то и дело глубоко выдыхает, потом прикладывается ртом к животу и громко втягивает в себя воздух. Затем что-то выплевывает на дощатый пол. Раз за разом. Индеец высасывает вирути – так называемые "магические стрелы", которые и вызывают болезнь у человека. Внешне они могут выглядеть очень по-разному, и сейчас это черные, словно пережеванные сгустки чего-то, похожего на растительное волокно....- Ты как себя чувствуешь? – интересуюсь я у пациентки. Она не пила айягуаску, а потому все происходящее должна была воспринимать «на свежую голову».- Хорошо. Но у меня такое состояние... Сама не знаю... Будто я пьяная... Что-то изменилось. Не могу тебе описать...
Стрелы, духи и песни: основополагающие компоненты концепции "шаманских сил" охотников за головами Для того чтобы успешно выполнять свои обязанности, знахарь – увишин, должен обладать максимально обширным и полным "конгломератом сил". Этот "конгломерат" состоит из так называемых "тсентсак" (магические стрелы), "пасук" (духи-помощники) и "чунда" (вязкая и липкая субстанция). Несмотря на то, что слово "тсентсак" зачастую используют в качестве собирательного образа сил знахаря, среди индейцев шуар и ачуар не существует обобщенных представления о некой "шаманской силе" вообще, что мы можем наблюдать у колумбийских сио или перуанских шипибо. Тсентсак, пасук и чунда в культуре шуар и ачуар связываются непосредственно с тем или иным животным, растением, предметом или мифическим персонажем и описываются, исходя из их облика, цвета, запаха и звука.Количество существующих в природе тсентсак настолько велико, что, по словам одного знахаря шуар: "их столько, что ни один человек не сможет назвать их все". Более или менее исчерпывающий список тсентсак/пасук/чунда можно отыскать у Пельисаро – автора, описавшего около сотни различных типов. Среди них 32 содержат в своих названиях имена сухопутных животных и птиц, 16 водных животных, 4 растения, 31 предмет и 7 мифических персонажей.У ачуар и шуар не существует классификации этой разновидности сил знахаря, рассматриваемых в контексте провоцируемых ими заболеваний или определенных сфер применения. Все три разновидности силы увишин может использовать как для исцеления человека, так и для провоцирования у него заболевания. Познания в сфере использования сил передаются ученику от учителя в процессе обучения. В то же время, между тремя составляющими шаманской силы существуют явственные различия. Так, тсентсак и чунда – это личностный аспект шамана, тогда как пасук – это, скорее, нечто подвижное, обладающее собственным образом и вполне самостоятельное."- Все они называются одинаково. Возьмем, например, карангия тсентсакри (стрела маленького тукана), которая может быть тсентсак тукана или пасук тукана. Эта сила называется тсентсак; это и стрела, и пасук одновременно. И они кричат одинаково.- Стрела кричит?- Стрела находится в пасук, который летает. И пока он летает, стрела составляет одно целое с ним. Предположим, что есть летучая мышь (хыынчам). Так вот, в этом животном находятся стрелы. Это животное наполнено стрелами. Оно летает и стрелы всегда вместе с ним. Любой стреле нужен пасук, чтобы летать.Всегда требуются три элемента: пасук, который несет стрелу, тсентсак – стрела, которая колет, и еще нужна чунда. Для того чтобы сделать что-то всегда требуются все три составляющие". (Сукуа, 1991).В шаманской практике задействуются все три составляющие силы, и каждая выполняет свою роль. Каждая обладает способностью к трансформации, то есть переходу с одного плана действия на другой. Так, пасук может превращаться в тсентсак и наоборот.Вязкая субстанция – чунда, в свою очередь призвана удерживать стрелы в теле человека. Именно в ней тсентсак хранятся в желудке знахаря. Если последний хочет использовать их, передать другому шаману или ученику, то он пьет "натем" (Banisteriopsis caapi) и поет соответствующие песни – "анент", или "канту" для того, чтобы активировать их. При этом стрелы начинают вибрировать во рту у шамана, а его слюна рассматривается как чунда. Если знахарь хочет нанести вред своей жертве, то он извлекает из своего желудка соответствующие стрелы и посылает их в сторону того или иного человека, внедряя их в тело жертвы. Стрелы приводятся в движение выдыхаемым воздухом ("умбуаму") и при помощи соответствующего пасук. Знахарь, который насылает болезни – "увишин уауыкратин" стремится замаскировать свои стрелы в теле жертвы. Делается это для того, чтобы другой шаман не смог отыскать их и извлечь.Все шаманские ритуалы сопровождаются исполнением песен, которые, как во многих американских культурах, описывают и поясняют действия знахаря. В то же время эти песни считаются необходимым элементом практики, обеспечивающим успех. "Шаманские речи" у шуар описывают действия, которые совершает увишин.У этих песен отсутствует какой-либо жестко фиксированный текст. Все они состоят из разнообразных устойчивых оборотов и метафор, из которых каждый шаман выстраивает свои анент. Песни, в первую очередь, адресованы "вовне", то есть предназначены для пациента и его родственников, присутствующих во время ритуала. Таким образом, исполнение анент делает очевидным фактом знания шамана и служит остальным свидетельством его могущества как лекаря.В связи с этим в песнях увишин постоянно подчеркивает свою силу, которая служит гарантией успеха. Так, например, все анент начинаются рефреном "ви, ви, ви, ви, ви", то есть "я, я, я, я, я" (я могущественный, я обладаю силой). Он же повторяется и в середине песни. Эти слова характеризуют знахаря как человека могущественного, обладающего силой и весьма значительного. Повторяющиеся рефрены, подчеркивающие силу знахаря, направлены не только на пациента, но также и на другого увишин, пославшего стрелы в заболевшего человека. Констатация личного могущества и превосходства призваны нейтрализовать силы противника и внушить ему страх.Каждая из сил знахаря призывается им индивидуально: песней увишин вынуждает ее помогать себе и защищать от нападок врагов. Впрочем, анент используются также для наслания порчи и болезней. В последнем случае они исполняются тайно, так, чтобы не было очевидцев.Во время обряда исцеления все присутствующие подбадривают знахаря криками "Какарам ахаста" (будь сильным, будь могущественным), "Яуа ахаста" (превратись в ягуара) или "Атсандрата" (смелее!). Выражение "превратись в ягуара" относится к иному плану отношений шамана и его сил: увишин работают не только в "инструментальном плане", но во время своей деятельности ассоциируют себя с определенными пасук и тсентсак, демонстрируя, таким образом, единство с ними. Так, шаман может ассоциировать себя с анакондой, которая приносит тьму ("киндья панги"), чтобы исцелить человека от действия приворота.Именно практика отожествления себя со своими силами лежит в основе способности шамана к превращению в пасук. А это позволяет ему предпринимать далекие путешествия. В это время два или несколько увишин могут общаться между собой или «заочно» присутствовать друг у друга во время ритуалов исцеления.
Теория о практика индейского шаманизма в Перу и Эквадоре Среди тех представителей индейских общин напо-кичуа, которые призваны следить за состоянием здоровья их членов, помимо курандерос – лекарей, существуют йячах – знахари. Они представляют собой группу людей, знакомых с различными формами борьбы против заболеваний, носящих сверхъестественный характер. Эти заболевания, в силу своего происхождения, привносят дисбаланс, как в межличностные отношения, так и представляют угрозу для успешного существования всей общины. Поэтому роль йячах не сводится лишь к сохранению здоровья каждого из членов общины. Она возлагает на него обязанность поддержания ее единства и сплоченности перед лицом разного рода угроз.Приемы, которыми обладают йячах, относятся не только к сфере лечения при помощи лекарственных растений, но представляют собой цельную концепцию, которая базируется на правилах поведения, мироощущении, идеологии и мифологии. Знахари непосредственно вовлечены в повседневную жизнь общины и являются главными действующими лицами в конфликтах, в которых вред участникам наносится за счет использования так называемых чунда паля, или вирути (магические стрелы, прим. переводчика). Отсюда становится понятным, что йячах, в отличие от курандерос, в своих практиках в большей степени обращаются не к природным и растительным ресурсам, а к использованию сверхъестественных сил.Именно поэтому йячах является посредником между природной средой и человеческим обществом. Ведь он обладает знаниями как о связях в природе, так и о межличностных связях внутри собственной группы. С другой стороны, йячах выступает в качестве посредника между миром природы-человека и миром потусторонним, так как в своей целительской практике обращается за помощью к магическим и мифическим созданиям и сущностям. Последнее происходи за счет употребления галлюциногенов, погружающих знахаря в состояние транса. В это время он разговаривает с духами, объясняющими ему причину болезни и способы ее лечения.Ну и, наконец, в сферу влияния йячах попадают не только представители собственной этнической группы, но и соседних, а также члены национального общества, метисы. Поэтому в дополнение ко всему йячах превращается еще и в посредника между родной общиной и внешним миром.В обществе индейцев напо-кичуа йячах может быть любой мужчина, склонный к этой роли и прошедший испытания своим будущим наставником, уже утвердившимся как йячах. Обучение обыкновенно продолжается несколько месяцев, от четырех до девяти. Однако иногда этот срок продлевается до двух или трех лет.Во время обучения неофит получает инструкции от своего наставника, который взимает плату за обучение, а также получает за счет ученика различные необходимые для жизни средства и вещи, как то: самогон, табак, мачете, патроны и т.п.Местом обучения может служить или дом йячах, или же любое другое место, достаточно удаленное от обжитых районов. Там, в сельве, ученик обучается распознавать и собирать разнообразные растения, которые в дальнейшем будет использовать как составляющие в своей лечебной практике.С началом обучения неофит в первую очередь подвергается продолжительной голодовке, длящейся от двух до трех месяцев, и половому воздержанию. Единственное, чем ему дозволяется питаться, так это платано без соли, перца-ахи или любых других приправ и чичей из юки. Считается, что это позволяет с большей легкостью научиться различать видения, приходящие во время приема галлюциногенов.В течение всего периода ученичества неофит регулярно вдыхает через нос табачный настой, который – как считается – помогает очистить организм, а затем привыкает к употреблению концентрированного отвара из айягуаски. С ее помощью будущий знахарь закаляет себя, чтобы получить доступ в мир потусторонних сил. В это же время учитель рассказывает ученику многочисленные мифы, характерные для напо-кичуа, а также посвящает его в жизнь животными, растений и других обитателей сельвы, предупреждает об опасностях, посвящает в тонкости отношений, царящих внутри общины. Он говорит о болезнях и способах их лечения, а также обо всем, что должен знать человек, считающий себя напо-кичуа.Со временем ученик научается интерпретировать образы, вызванные употреблением айягуаски, и разговаривать с такими сущностями как Амасанга, Нунгуи, Индангу, Ингару, Якумама и другими, способными выступать в качестве духов-помощников или «охранников» йячах в процессе диагностики того или иного заболевания.По окончании обучения, молодой йячах проводит свое первое исцеление вместе с учителем. В дальнейшем он будет делать это без какого-либо вмешательства со стороны последнего.Тренинг, который проходит каждый будущий йячах, укрепляет не только его тело, но и психику. Он позволяет укрепить айя (душа, дух; прим. переводчика) неофита и, таким образом, сделать его менее восприимчивым к отрицательному воздействию чунда паля, посылаемых противниками, или тем вирути, которые йячах должен извлечь из тела пострадавшего человека.В период становления неофит учится готовить не только препараты из различных лекарственных растений, но также из особой травы, называемой пума йюйю. Это растение, согласно распространенному среди напо-кичуа верованию, укрепляет айя, и после смерти йячах позволяет ей превратиться в ягуара (пуму).По словам информантов, хороший йячах, вернее – его айя, может трансформироваться в целых пять разновидностей пум: пука пуму (красную пуму), яна пуму (черную пуму), альгудун пуму (белую пуму), силю пуму (небесную пуму) и сича пуму (пума цвета птицы нина сича). В связи с этим, интересно отметить, что в мифологии напо-кичуа ягуар ассоциируется с одним из духов-помощников йячах – с Амасанга. Ведь именно его основной персонификацией и выступает ягуар.
Айягуаска - тропа на тот свет (отрывок из книги А. Шляхтинского "Амазонка: призраки зеленого ада") Особая ночь. Ночь мистерии и волшебства. Ночь, которая приподнимет завесу, отделяющую мир индейцев от мира духов Старого Леса – супаи. Духов джунглей. Каждый из них, пришедших сегодня, не скроется от взора, опьяненного едкой горечью отвара волшебной лианы.- Отец расскажет тебе о мунду пуме…Я едва расслышал слова моего закадычного друга, неоднократного спутника по экспедициям и проводника в джунглях на северо-западе Амазонии – да простят мне, но имен я называть не стану, – ибо старался не оступиться на грязной жидкой тропке и не скатиться под откос, краем которого она вилась. Под вечер небо выяснилось, и из-за горизонта вышли четыре скромные звездочки истинного Южного Креста, блиставшие под большим распятьем так называемого Фальшивого Креста. Однако под сенью деревьев, куда не проникал свет звезд, было слишком темно. Поэтому я не стал выяснять детали предстоящей истории о каком-то фантастическом ягуаре, или пуме, как зовут его индейцы, а лишь сказал: «Хорошо». И мы продолжили путь сквозь заросли, держа курс на оранжевый огонек, мерцавший сквозь ветви буйной тропической растительности.Добротная хижина старика-индейца, которую вместе с ним делили жена и младшие дети, стояла над глубоким обрывом, откуда в светлое время суток и в серебряные ночи полнолуния открывался завораживающе-колдовской вид на покрытые джунглями далекие холмы. Сейчас же, спустя два с половиной часа от захода солнца, пространство под длинным навесом с пальмовой крышей в пляшущем свете очага казалось погруженным в загадку, в ожидание чего-то важного, потустороннего.Высокий жилистый индеец поджидал нас, неподвижно развалившись в гамаке. Негромко произнеся слова приветствия, он неторопливо поднялся и приблизился, предлагая нам присаживаться на маленькие деревянные чурбачки, заменявшие табуретки и стулья. Весь его вид выражал спокойствие, если не равнодушие, а во взгляде читалась отстраненность. Перекинувшись несколькими словами с сыном, он простился с ним, и мы остались наедине. Мой друг не захотел составить нам компанию пить айягуаску сегодняшней ночью, и по-кошачьи неслышно ушел во мрак, возвращаясь к себе домой. Исчез так, как умеют это делать только лесные индейцы, буквально растворяясь в воздухе.Айягуаска… "Лиана смерти", "лиана мертвых", "лиана душ", "лиана призраков". Как только не переводят ее имя. Даже весьма известные путешественники и исследователи позволяют себе слегка переврать название, дабы напустить в свои рассказы побольше мистики. Забавно, но у одного поляка мне попался такой вариант как "соединяющая с духами", с пояснением, что она символизирует пуповину, связывающую видимый мир с потусторонним.Айягуаску, растение и отвар, знают едва ли не все индейские племена амазонской сельвы. Он обладает замечательным свойством – вызывает видения, так как – выражаясь языком "белого человека" – являет собой сильнейший галлюциноген. Название "айягуаска" на языке кичуа состоит из двух частей. Первая – "айя"; слово, которым индейцы обозначают скитающиеся по сельве души умерших. Иногда они злые, иногда – добрые. Вторая – "уаска" или "гуаска". Так называют определенные виды лиан. Сегодня мы будем пить отвар из "лианы мертвых" и будем смотреть на могущественных духов джунглей, которые придут к нам.Отвар из лесной лианы, известной среди ботаников под именем Banisteriopsis caapi. Она – самое популярное из всех так называемых священных растений южноамериканских индейцев. Ее варят, приготавливая напиток, который позволяет шаманам непосредственно общаться с иными, "сверхъестественными" мирами, общаться с "предками" или "духами-помощниками" и иметь видения во время инициаций, как это и по сей день случается с юношами племен охотников за головами – индейцами ачуар и шивиар. Среди двух последних айягуаска известна под названием "натем". В других местах, например, кое-где в Перу, ее зовут "каапи", а колумбийцы – "яхе".Галлюциногенные свойства этой лианы обусловлены присутствием в ней алкалоидов гармалина и гармина, которые из-за своего свойства стимулировать "экстрасенсорное" восприятие, были когда-то известны под общим названием «телепатин». Это вещество у многих людей – как у лесных индейцев, так и у "белых" – вызывает ощущение полета души и яркие красочные видения. Шаманы, пьющие айягуаску, рассказывают о встречах со "сверхъестественными" существами. Например, индейцы племени конибо с берегов реки Укаяли в Перу говорят, что она помогает им разглядеть в воздухе демонов, а шаманы индейцев ачуар видят джунгли, в глубине которых полным-полно гигантских анаконд и ягуаров. Некоторые антропологи несколько смущенно отмечали в свое время, что конибо искренне удивлялись, когда, благодаря своей способности ясновидения, «наблюдали» жизнь современных городов, где им в действительности никогда не приходилось бывать. Так, индейцы, которые часто практикуют употребление айягуаски, время от времени собираются и, выпив отвар, предлагают друг другу увидеть всем вместе что-то одно. Например, они решают: "Давайте увидим города!" Конибо потом спрашивали "белых", что за странные штуки так быстро носятся по улицам городов. Они в своих видениях наблюдали автомобили, с которыми в реальной жизни не были знакомы.Как правило, шаманы используют отвар из лианы Banisteriopsis чтобы вернуть души больным пациентам или узнать у духов, кто навел на человека порчу. Айягуаска также применяется в разнообразных магических обрядах и действах: шаманы и знахари индейцев кичуа превращаются в птиц или других животных – как правило, ягуаров, чтобы навредить врагам.На "бытовом" уровне айягуаска применяется индейцами как сильнодействующее лекарство, в частности – слабительное. Головорезы ачуар и шивиар считают, что могут встретиться со своими духами-помощниками только в видениях, вызванных этим напитком; а поскольку причиной болезней в первую очередь является колдовство, священное снадобье помогает обнаружить истоки заболевания.Шаманы пьют айягуаску чуть ли не ежедневно для того, чтобы лечить самые различные заболевания. Как душевные, так и телесные недуги. Но при всех своих свойствах галлюциногена лиана не является наркотическим средством, вызывающим привыкание. Мы со стариком-индейцем будем пить, чтобы очистить тело. Я буду пить ее, чтобы вернуть себе привычный образ мыслей и то ощущение мира, которое изрядно притупилось за время моего долгого отсутствия в джунглях. Ведь всего через день мне с индейцами предстоит уйти далеко в сельву, где мы проведем несколько недель за постройкой нового большого каноэ, охотой и рыбалкой. Так что «почистить» и тело, и мозги – совсем нелишне.- Брат, ты как хочешь пить? Со светом или без света? – спрашивает старик.- Лучше без света.- Да, лучше без света, – соглашается он.- Мне рассказывали, что некоторые пьют при свете, – вступает в разговор невысокая худенькая старушка, жена старика. – При свете тоже пьют.- Нет, когда светло не годится. Всегда пили без света, и сейчас будем делать, как раньше, – настаивает на своем старик.Женщина не спорит. Она все равно не будет пить сегодня. Старушка куда-то пропадет, а индеец передвигает свой чурбачок так, чтобы мы с ним сидели в пол оборота, почти напротив друг друга.В воздухе повисает короткая пауза.- Когда будешь готов, скажи. Сейчас можем поговорить.- Ачи, – прошу я, используя в своей речи уважительную форму обращения к старшим, хотя по правилам этикета вполне мог бы говорить старику «уауки», то есть «брат», – расскажи о мунду пуме.- О мунду пуме…, – старый индеец сидит, упершись руками в колени и глядя в землю. – Я не много знаю о ней.Это не правда. Старик прекрасный рассказчик и держит в памяти не один десяток интереснейших индейских сказок и легенд. Но сейчас, как ни раз прежде, он хитро улыбается и делает вид, что давно все позабыл. Хочет, чтобы его попросили еще. И я прошу.- Мунду пума – это самая большая пума, которая есть в мире, – начинает он. Она жила раньше, сейчас ее уже нет. Сейчас нет, потому что ее убили. Эта мунду пума ела всех людей в общинах, в селениях. Приходила и съедала всех до последнего.Чуть выше по реке и отдельно от других жила одна семья – отец, сын и мать. Все боялись мунду пуму, а сын говорил, что не боится ее. Но он храбрился, врал, когда говорил так. На самом деле сын тоже боялся.Итак, мунду пума пришла как-то в соседний дом, который стоял метрах в ста от того, где жила семья. Пришла и принялась пожирать всех, кто жил в нем. Люди кричали. И тогда отец сказал:- Иди и убей мунду пуму, раз ты ее не боишься!Сын пошел, но как только увидел ягуара – тут же сбежал назад, пронесся через дом и пропал где-то. Тогда отец взял…- Слушай! Ты слышал? – старик внезапно прерывает рассказ и указывает мне рукой в сторону черных зарослей, откуда только что донеслись два коротких, не слишком громких, но не совсем обычных свиста. Если бы не замечание индейца, то я бы не обратил на них внимания: мало ли звуков в ночных джунглях. – Ты слышал? – повторяет свой вопрос старик.- Да. Кто это?- Это супаи.- Супаи? Какой супаи?- Я не помню его имени. Но он всегда приходит и свистит, когда собираются пить айягуаску.-А почему ты думаешь, что это дух? Может быть, это лягушка?- Нет, брат.- А как этот супаи узнает, где собираются пить?- Не знаю. Но так всегда случается. Он приходит и свистит только два раза, – говорит старик. А затем, как ни в чем не бывало, продолжает рассказ:-… он взял в одну руку копье с наконечником, как у гарпуна, как мачете – здесь сейчас таких копий нет, они называются "рьён", в другую руку мачете и пошел к мунду пуме. Та уже сожрала всех и собиралась уходить. Охотник крикнул, и пума обернулась, бросилась на него. Но старик пронзил ее копьем. После этого он возвратился домой. Вместе с женой они отыскали сына, привели его к мертвой мунду пуме и заставили засунуть руку ей в задницу. Так сделали для того, чтобы сын убедился, что та действительно умерла, и чтобы перестал быть нервным. Так убили мунду пуму.Старик замолкает, и хижина погружается в тишину. Маленькие дети давно легли спать. Старушка тоже куда-то исчезла, и лишь костер тускло мерцает, обессилевший, бросая мечущиеся красные отсветы на целую груду огромных глиняных горшков, в которых индеанки хранят закваску для чичи – перебродившего «пива» из вареных и пережеванных женщинами корней кустарника маниока. Я понимаю, что настроение и атмосфера стали подходящими для того, чтобы пить айягуаску.- Ачи, давай пить, – говорю я старику.- Давай, – соглашается тот.Поднявшись с чурбачка, он, не торопясь, идет в другой конец хижины, достает маленький стаканчик, в который из закопченного горшка сливает густую рыжую жидкость. Это и есть айягуаска. Растения для нее индеец собрал рано утром и варил до полудня, пока на дне не осталось всего ничего – миллилитров сто пятьдесят. Затем появляется обычная вода в пиале, сделанной из половинки круглого плода.Старик снова присаживается на свой чурбачок и протягивает мне стаканчик с мутной рыжей жидкостью. Я уже неоднократно пил айягуаску и в джунглях близ колумбийской границы с индейцами сиона, и в других местах Амазонии. Однако тогда это было в присутствии шаманов. Отец же моего друга не шаман. Во всяком случае, насколько мне известно. Вот его отец, старый Блас, что умер год назад, тот действительно был известным шаманом. Собственно говоря, именно поэтому старику столько известно про духов джунглей – супаи, про разные растения и животных. Сегодня мы пьем вместе.Горечь во рту и мимолетный позыв к тошноте. Несколько раз полощу рот чистой водой из пиалы и тут же сплевываю ее на утоптанный земляной пол. Старик делает то же самое. Теперь остается только ждать, и мы молча, неподвижно сидим каждый на своем чурбачке, устремив взгляд куда-то вдаль. Притушенный костер почти не дает света. Стрекот кузнечиков да многоголосье древесных лягушек. Часов нет, но, должно быть, прошло уже минут двадцать, быть может – полчаса.Щщщщщщщ… Звук едва слышный, но в то же время отчетливый доносится до уха снаружи, из темноты. Вскидываю голову, верчу ею, пытаясь поймать направление. Не выходит. Кажется, что ветер пробежал по кронам деревьев: вроде бы нигде и, в то же время, повсюду. Будто жужжит крыльями дикая пчела.Индеец замечает мой непроизвольный жест, слышу его шепот:- К тебе пришло? Брат, к тебе пришло?Начиная терять ощущение действительности, погружаясь в туман, застилающий мысли, отвечаю ему:- Да, кажется да.Я сам пока что не уверен. Сколько раз пил айягуаску, и каждый раз этот переход из одного состояния в другое не могу осознать с достаточной ясностью. Голова идет кругом, все вокруг теряет четкость и остается резким в то же время. В горле зарождается тошнота. Сначала я пытаюсь бороться с нею, пока она не становится настолько сильной, что я больше не в состоянии ее сдерживать.- Меня будет рвать.- Иди туда, к дереву. Иди туда, к дереву. Ты сможешь?- Да, я сам.Быстро бреду под откос к высокому дереву на краю обрыва. Ноги ватные, перед глазами все плывет. Шум ветра в ветвях уже не смолкает, а напротив, лишь усиливается. Сквозь него приходят новые звуки. Сначала едва слышные, но постепенно нарастающие крики гигантской жабы-уин и грудной вибрирующий голос маленькой желтоглазой совки-бульюкуку. Они совсем рядом. Но где?Меня рвет. Хотя рвать особо нечем, так как я накануне специально ничего не ел, зная, что после столь длительного перерыва без айягуаски первая реакция организма – это спазмы желудка. Из носа течет, глаза слезятся. Изо рта к земле тянется не то заблудившаяся сопля, не то слюна. Да, выгляжу я, наверное, неважно. Открываю глаза, гляжу в сторону едва угадывающейся во тьме хижины, где остался старик. Изумрудные всполохи-молнии, словно стрелы дождем сыплются с небес. Перед глазами ползут полупрозрачные узоры. Вот это анаконда, это – пищку амарун, огромный удав, бесподобно красивый, будто радуга, живущий в глубине джунглей. Змеи ползут по рукам, обвивают мое тело. Слабость в ногах… Изумрудные звезды нескончаемым потоком метеоров сгущают воздух.Слабая вспышка света со стороны хижины. Еще одна. Еще. Старик указывает путь, не дает мне поддаться слабости и остаться на краю джунглей, в зарослях. Навечно. Спотыкаясь, медленно возвращаюсь.Глаза привыкли к темноте, и я отчетливо вижу темную сгорбившуюся фигуру старого индейца, сидящего на чурбачке. Начинаю сомневаться, старик ли это. Вроде бы он, а вроде и нет. Он резко крутит головой и постоянно зевает, громко, с шипящим свистом выдыхая из легких воздух. Старик ли это? Нет, похоже, что рядом со мной скорее хохлатая гарпия, атун чульяли анга – огромная, неимоверно сильная хищная птица, а не человек… Мысли медленно ворочаются в голове, теряясь в оглушающей какофонии звуков джунглей, в которых можно утонуть, раствориться навсегда…Опять спазмы. Шатаясь, бреду к уже знакомому дереву. Желудок пуст, только крючит, да слезятся глаза и нос. Опять вспышка света, опять ужасно долгая дорога к ставшему таким родным чурбачку.- Ты в порядке? – шепот старика.- Да, – единственное, что мне хватает сил выдавить из себя.- Брат, оставайся здесь. Оставайся здесь, никуда не уходи. Я сейчас вернусь. Никуда не уходи.Индейца тоже прихватило, и он бесшумно, словно ступая по воздуху, уходит за черную стену джунглей. Я смотрю по сторонам и вижу все ту же хижину, все те же большие пузатые горшки, тлеющий красными углями очаг. Я вижу, как маленькие, ростом с ребенка, размытые тени бродят, появляются из ниоткуда, и точно также исчезают, тая в воздухе. Это духи-супаи. А может, это айя – умершие души, странствующие по земле в мире людей. Нет, все же супаи. А вот и айя, бредущая рядом с хижиной, но не заходящая под соломенную крышу. Худая, слегка сгорбившаяся, кажущаяся нереальной фигура, потусторонняя, будто лишенная плоти. Чьи-то красные глазки-точки, не мигая, смотрят на меня из-за деревьев. Мне все равно.Опять тошнит, а старик еще не вернулся. А может, это был не человек? Может, мне привиделось? Тошнота становится все нестерпимее; поднимаюсь и медленно – кажется, весь мир вздыбился в неторопливом танце – бреду тропой к обрыву.Изумрудные звезды стрелами сыплются с небес на землю, все те же дикие вскрики за непроницаемой стеной джунглей, шуршание и хлопанье крыльев, звуки рассекаемого воздуха и шорохи опавшей листвы под чьими-то лапами.Робкий голосок, прячущийся где-то глубоко внутри, подленько нашептывает: "Неужели это никогда теперь не кончится? Что ты будешь тогда делать, если мир для тебя навсегда останется таким, как сейчас?" И отчего-то в голову некстати приходит глупейшая мысль: мое второе "Я" озабочено тем, как я буду выглядеть со стороны, если мир вокруг уже никогда не вернется для меня в свое «нормальное» состояние, не примет будничный вид. Догадается ли кто-нибудь, что я теперь вижу вещи, которые недоступны глазам остальных? И если догадаются, то как поведут себя? Будут ли они опасны для меня?Но даже эти беспокойные мысли тонут в образах старого-нового мира. Надо возвращаться и я пытаюсь идти. Слабость и апатия наваливаются с новой силой. Зачем идти эти такие невообразимо долгие три десятка шагов, когда можно присесть или даже прилечь прямо здесь, на земле. Поддаюсь искушению…Как отрезают головы: из жизни индейцев джунглей Амазонии- Мой отец настоящий ачуар, – говорил Тайш на третий или четвертый день нашего знакомства. – Он живет отдельно, у него свой дом – хеа. Он не говорит по-испански и умеет делать тсантса. Ну а ты, Тайш? Знаешь ли ты, как сделать тсантса, уменьшив человеческую голову до размера апельсина? Признаюсь, мне безумно интересно поговорить на эту тему, но сам я не поднимал ее до сих пор. Не было подходящего момента, а задавать столь деликатные – согласитесь – вопросы в лоб я не хотел. Ибо если человек не хочет рассказывать, то он и не расскажет ничего, пока сам не сочтет нужным сделать это. И вот, кажется, время настало. Но прежде чем я поведаю о том, что же мне удалось выведать у Тайша, стоит сказать несколько слов о самих индейцах ачуар. В прежние времена их, а также шуар, шивиар, уамбис и ауахун, или агуаруна, испанцы называли "хибаро". Все они говорят на близкородственных языках, живут как в Эквадоре, так и в Перу. Все пользовались славой охотников за человеческими головами, все воевали между собой, а сообща противостояли попыткам испанского вторжения на свои земли. Любовь исследователей-антропологов они завоевали благодаря древним традициям, а "туристически" настроенных обывателей влекут их длинные духовые трубки-уум, красочные головные уборы-диадемы из перьев птиц – тауасап, обычай иметь несколько жен и уже упомянутые мною навыки в отрезании и уменьшении вражьих голов. Сушеные головы – особый разговор. На сороковые годы прошлого века пришелся рассвет торговли маленькими "куклами". В джунглях шла непрекращающаяся война, замешанная на традиции кровной мести и торговли оружием. В те времена торговцы платили из расчета одна тсантса – одно ружье. В заказах недостатка не было, так как иностранцы из Северной Америки и старушки-Европы с удовольствием приобретали экзотичные сувениры за немалые деньги в крупных туристических центрах Амазонии. Например, в Икитосе, что стоит в месте слияния двух рек: Нанай и Амазонка. Когда-то европейцы боялись вторгаться в джунгли, населенные индейцами "хибаро". Сегодня же в дальней сельве на каждого пришлого "белого" – апачи смотрят с подозрением. Из-за страха… лишиться головы. Именно так. В наши дни тсантса – редкость. Я имею в виду настоящие, а не те поделки из коровьей кожи, что продаются в сувенирных лавках во всех крупных городах Эквадора и на востоке Перу. Раз редкость, то цена на нее среди коллекционеров высока. А где большие деньги, там и желающие их заработать. Поэтому кое-кто из "белых" отправляется в сельву, подкупает кого-нибудь из индейцев и тот добывает ему голову, которая затем становится размером с кулак. Прежде за каждое убийство отвечали убийством. Кровная месть процветала. Так что любой воин, убивший неприятеля, точно знал, что родственники последнего будут мстить ему. Фактически, до середины двадцатого века, а в отдаленных районах и позже, "хибаро" жили в условиях постоянного вялотекущего военного конфликта, а их дома были закрыты стенами из расщепленных стволов пальмы уви: так делают, когда ожидают нападения. Однако, поближе познакомившись с ачуар, я с удивлением узнал, что в наши дни человек, добывший голову, часто может откупиться, не рискуя потерять собственную. Откупаются скотом. Коровами, которых завезли в джунгли миссионеры и колонисты-метисы. Цена варьирует от восьми до десяти коров, при цене каждой восемь сотен долларов. Я говорю об Эквадоре. О существовании подобной практики знают все в лесах, где живут ачуар, однако афишировать ее не принято. Таким образом, заказчик-"белый", заплатив воину откупные, плюс деньги за работу, может получить вожделенную тсантса, которую либо оставит себе, либо перепродаст на черном рынке с огромной выгодой для себя. Это нелегальный, рискованный, очень специфичный бизнес, и кому-то он может показаться грязным. Однако он существует на протяжении, по меньшей мере, последних полутора сотен лет. Только цена голов в разные времена была различной. И, по крайней мере, в его основе – древние военные традиции, в отличие от гораздо более молодого бизнеса, когда людей из отдаленных районов джунглей вывозят легкомоторными самолетами как доноров для последующей трансплантации органов. Но это – совсем другая история. За пределами сельвы среди не особо сведущей публики слава главных «головорезов» закрепилась за индейцами шуар. Однако, в действительности, основными поставщиками сушеных голов для "белых" всегда были ачуар: у последних отсутствует сложный и долгий ритуал, связанный с укрощением духа поверженного врага, практикующийся у их "родственников" шуар. Поэтому они не придавали особого значения тсантса, рассматривая их как трофей и товар, который с выгодой можно продать апачи. Итак, как же индейцы добиваются того, что голова взрослого человека становится просто таки крошечной? Для тех читателей, кто не верит в возможность уменьшения черепа, я сразу же поясню, что уменьшается не вся голова, а только снятая с нее и специальным образом выделанная кожа. Хотя когда-то народная молва приписывала индейцам способность уменьшать и черепа. Да и сегодня подобные слухи ходят среди полуграмотных метисов. На отрезанной голове поверженного противника с обратной стороны делается длинный надрез, идущий от темени до шеи вниз, после чего кожа аккуратно стягивается с черепа вместе с волосами. Это похоже на то, как обдирают шкуры с животных, чтобы впоследствии выделать их или набить чучело. Самое ответственное и трудное на данном этапе – осторожно снять кожу с лица, так как здесь она крепко соединяется с мышцами, которые воин подрезает хорошо наточенным ножом. После этого череп с остатками мышц выбрасывается как можно дальше – он не представляет никакой ценности, – а индеец приступает к дальнейшей обработке и изготовлению тсантса. Для этого связанную лианой человеческую кожу на некоторое время опускают в горшок с кипящей водой. Кипяток убивает микробов и бактерий, а сама кожа немного усаживается и сжимается. Затем ее вытаскивают и насаживают на острие воткнутого в землю кола для того, чтобы она остыла. Из лианы капи делается кольцо того же диаметра, что и будущая, готовая тсантса и привязывается к шее. При помощи иголки и нити из волокна пальмы матау, воин зашивает разрез на голове, который он сделал, когда сдирал кожу. Индейцы ачуар начинают уменьшать голову в тот же день, не откладывая. На берегу реки воин находит три округлых камешка и накаляет их в костре. После этого один из камней он засовывает через отверстие в шее внутрь будущей тсантса и катает его внутри так, чтобы тот сжигал приставшие волокна плоти и прижигал кожу изнутри. Затем камень извлекается и снова кладется в костер, а вместо него в голову засовывают следующий. Непосредственное же уменьшение головы воин производит раскаленным песком. Его берут с берега реки, насыпают в разбитый глиняный горшок и греют на огне. А затем высыпают внутрь "головы", наполнив ее чуть более чем на половину. Наполненную песком тсантса постоянно переворачивают для того, чтобы песок, перемещаясь внутри нее, словно наждачная бумага стер приставшие кусочки мяса и сухожилий, а также истончил кожу: ее потом легче уменьшить. Действие это повторяется много раз подряд, прежде чем результат окажется удовлетворительным. Остывший песок высыпается, вновь раскаляется на огне и снова насыпается внутрь головы. В перерывах воин начисто выскребает внутреннюю поверхность тсантса ножом. Пока кожа с головы убитого противника сушится подобным образом, она непрерывно усаживается и вскоре начинает напоминать голову карлика. Все это время воин руками подправляет искаженные черты лица: важно, чтобы тсантса сохраняла облик поверженного врага. Этот процесс может продолжаться несколько дней и даже недель. В конце кожа головы усаживается до одной четвертой своей нормальной величины, делается абсолютно сухой и жесткой на ощупь. В губы вставляются три пятисантиметровые палочки из прочной древесины пальмы уви, одна параллельно другой, которые выкрашены в красный цвет краской из семян кустарника ипьяк. Вокруг обвязывается хлопковая полоска, также выкрашенная в красный цвет. После чего вся тсантса, включая лицо, чернится углем. Естественно, в процессе сушки кожа с головы ужимается. Но длина-то волос остается неизменной! Вот почему шевелюры на тсантса кажутся непропорционально длинными по отношению к размерам головы. Бывает, что их длина достигает одного метра, однако это не означает, что тсантса была сделана из головы женщины: среди ачуар до сих пор многие мужчины носят более длинные волосы, нежели женщины. Впрочем, хоть и не так часто, попадаются и уменьшенные женские головы. Если кто-то полагает, что индейцы ачуар отрезают головы и делают тсантса только из людей, то это глубокое заблуждение. Ленивец – уйюш, как называют его "хибаро", также лишается головы, если попадается на пути у охотника-воина. А все потому, что он до сих пор сохраняет свою человеческую сущность, несмотря на внешность животного. Ведь когда-то, давным-давно, все животные и птицы были людьми. Они жили, как люди, разговаривали, как люди, но потом превратились в зверей. И только ленивец, сменив внешность, по сути своей остался ачуар, но только из чужого племени. А раз из чужого племени, издалека – то он враг. Вот почему ачуар и сегодня поступают с ленивцем также как и с человеком. С тех пор, как у ачуар в избытке появились металлические ножи, а случилось это около ста лет назад, головы стали резать именно ими. Хотя, как рассказывают старики, до того пользовались своими орудиями – каменными топорами, острыми ножами из пальмы уви и прочными раковинами моллюсков. Во время моего пребывания в лесах Транскутуку мне открылся еще один весьма интересный, даже удивительный, но мало кому известный факт. Правда, касается он не ачуар, а их соседей шуар. Оказывается, не только мужчины еще в недалеком прошлом отправлялись на "охоту за головами", но и… женщины! И хотя таких было очень немного, но некоторые жены сопровождали своих мужей в военных набегах, и случалось, сами приносили головы убитых врагов и участвовали в мужской церемонии наравне с мужьями и братьями. Так что рассказы, которые время от времени я слышал среди индейцев-кичуа к северу от реки Пастаса – южной границы между их землями и "хибаро" – о женщинах шуар, или аука уармис, как их называют, встречавших мужчин-кичуа в сельве и убивавших их, обрели реальную основу. Минтади - "стражи" из Западной Африки Интересные сведения о скульптуре минтади были получены в начале 50-х годов участником бельгийской научной экспедиции в Конго (Заир) Р. Верли. Ему удалось посетить до того неизвестные европейцам кладбища вождей, находящиеся вблизи анголо-конголезской границы, и вывезти оттуда около 80 статуэток, которые в настоящее время находятся в бельгийских музеях. В работе "Минтади, каменная скульптура баконго" он приводит некоторые сведения о назначении этих статуэток. "В прошлом, когда войны были частым явлением и вождь деревни или клана (мфуму) отправлялся в поход или путешествие, его семья заказывала статуэтку местному скульптору и затем освящала ее у колдуна. Эта статуэтка помещалась в доме, чтобы охранять семью и жилище владельца во время его отсутствия. Изображение мфуму находилось внутри, с правой стороны от входа. Если вождь не возвращался из похода или погибал в сражении, в момент его смерти душа его вселялась в каменную фигуру, которая становилась его двойником и продолжала оберегать семью и ее имущество. Статую, которую называли стражем ("н’тади" – множественное число "минтади"), заботливо хранили в семье и передавали по наследству. Она помещалась в части дома, отведенной для священных реликвий и ценных предметов. Когда их владелец умирал, не оставляя прямых наследников, эти семейные реликвии помещали на его могиле. Многие из статуй погибли при падении огромных деревьев, под которыми находятся могилы, но некоторые погрузились в землю и остались нередимы". К этому можно добавить, что не все статуэтки, вывезенные Верли, собственно минтади, – среди них есть фигуры женщин с детьми, изображения придворных с различными аксессуарами (барабан, гонг и т.д.). Скульптура эта также различается по стилю. Стилистическое различие, по-видимому, объясняется тем, что она была изготовлена в разных местах и в разное время. Более древняя скульптура покрыта темной красноватой патиной, она более объемна, чем поздняя, которая постепенно эволюционирует к барельефу, сохраняя те же пропорции и общую стилистическую трактовку. В новейшее время местные жители продолжают изготовлять скульптуру, подобную минтади (которую они сами ошибочно стали считать надгробием). Эта современная скульптура гораздо более примитивна, плоска, бесформенна и иногда выполнена в цементе. В прошлом минтади иногда изготавливались из дерева. Верли удалось обнаружить несколько подобных статуэток на могилах последних представителей одной из знатных семей. На других могилах он заметил следы истлевшего дерева, – по-видимому, остатки таких же деревянных фигурок. Верли сравнивает статуэтки минтади с каменной скульптурой Эзие, отмечает некоторое сходство между ними. Он делает предположение, что скульптура Эзие могла иметь то же назначение, что и конголезская. То, что нигерийская каменная скульптура оказалась сосредоточенной в одном месте, он объясняет гонениями против "язычников" со стороны приверженцев ислама. Как раз в этом районе в начале XIX века особенно интенсивно внедрялся ислам, и, возможно, местные жители, пытаясь сохранить свои реликвии от уничтожения, собрали каменные скульптуры с окрестных кладбищ и спрятали их в лесу, который теперь считается священным. Позднее это событие трансформировалось в миф о народе, бежавшем от врагов и превратившемся в камень. Верли также считает, что каменная конголезская скульптура может служить ключом к решению проблемы происхождения и назначения каменных статуэток помдо и номоли.
|
