Клуб путешествий Андрея Шляхтинского Приключения и Экспедиции в Южной  Америке, Чёрной Африке и Юго-Восточной Азии

Главная

Приключения и Экспедиции

Достижения

Шаманизм

Приглашаем

Об авторе проекта

 

Статьи Исповедь путешественника Джунгли сводят человека с ума. Или, может быть, не сводят, а как раз наоборот: возвращают тот образ мысли, который был свойственен ему когда-то. Нашёптывают. Пробуждают в нём и обостряют давно забытые, погребённые где-то в глубинах души чувства, ощущения, эмоции и инстинкты. Мир перестаёт быть миром. Привычным миром, в котором всё разложено по полочкам кем-то другим, а остальным лишь остаётся принять его уже готовым. Словно это не мир, а дежурный пирожок из фаст-фуда напротив офиса или ужин в модном ресторане – неважно. Этот кто-то предлагает на выбор: пирожок маленький, средний или большой, с сыром, кетчупом и сосиской. Рыбу или мясо, вино или водку, а, быть может, – коньяк или виски. В любой комбинации и разной степени изысканности. Можно даже заказать сразу два или три пирожка или королевских креветок, и получать удовольствие, смакуя горячий мягкий хлеб с сырной начинкой, пристающей к зубам. Или круша панцири ракообразных в радостном предвкушении. Но, если взглянуть правде в глаза, подобная жизнь – липкая и тягучая, как плавленый сыр. Жизнь, которую за тебя кто-то написал. Можно жевать и наслаждаться процессом. Но – не надо обманывается: это всего-навсего пирожок, которым тебя кормят. А ты ешь его по собственной же воле, чтобы не умереть от истощения. Чтобы жить в этом бакалейно-карамельном мире, пока однажды не перестанешь "быть" естественным или неестественным образом. Может, как раз подавившись таким вот пирожком, или от ожирения. Пирожок… Лангуст… Суши, наконец. Это не имеет ровным счетом никакого значения. Джунгли сводят человека с ума. Джунгли свели с ума и меня. Они обрушились, ошеломили, разжевали и извергли уже новым существом. Потерявшим способность мыслить прежними категориями и не понимающим логики, казалось бы, элементарных вещей. Элементарных для тех, одним из которых я был когда-то.  До того, как умер и родился вновь. До того, как сошёл с ума. Попав однажды под чары джунглей, человек никогда не вырвется из них. Не захочет. И не сможет. Для него уже не будет "другого", как не стало его для меня. Нужно время, чтобы осознать это и принять. Сначала одолевает страх. За ним приходит боль и отчаянье. Это проклятье, если пытаться сопротивляться, и благословение, если принять новое как данность. Но, в любом случае, такова судьба тех, кто однажды неосторожно переступил черту, и зелёный мир звуков, запахов и духов сомкнулся у них за спиной. Всё, что было прежде, перестало быть. Превратилось в наваждение. Размылось и потеряло сущность. Само "прежде" перестало быть. Джунгли сводят человека с ума. Кто был там – знают это. Джунгли делят людей на тех, что "снаружи" и тех, кто "внутри". Они – война и мир, жизнь и смерть. Заглянувшие за опушку Большого Леса единожды, – остаются навсегда в его сумраке. Даже выйдя на солнечный свет. Тропа, по которой прошёл ягуар, ведёт вперед. И возврата по ней – нет.  Да, джунгли пожирают старую душу, но и наделяют человека новой. Теперь они – единственно доступный ему мир. Мир легенды и мифа. Мир предков. Мир человека. Кай пача… Эйнтстри матсамтэй… Человека, которого они свели с ума. Ведь джунгли действительно сводят человека с ума. … На реке Чангуап мы жили очень долго. И там играли. Как-то раз Масураш принёс голову. И сюда тоже принесли голову. Убив человека с верхней реки, родственники Чираапа тоже принесли голову. И там, на реке Чангуап, мы играли с головой. А когда голову принесли сюда, и здесь играли. Когда играют, кричат. Все женщины, взявшись за руки, становятся вряд. Взявшись за руки, все женщины кричат. И пока женщины делают так, мужчины остаются сидеть. И вот, наконец, появляется человек с головой. Все женщины начинают кричать: - А-а, ау, ау! В этот миг мужчины вскакивают со своих мест. Так вот играют. В течение пяти дней играют. Играют день за днём. А потом прекращают. Затем, на следующий день, съедают много еды. Сидят и едят. В том доме, где все собрались, много женщин, которые тоже едят.  Многие из тех, кто ест, приходят издалека. Вот что я видел. Мужчины готовили еду, а женщины нет. Они делали хаманчи. Когда с едой было покончено, начинали пить хаманчи и пили очень долго. А когда праздник подходил к концу, говорили: - Теперь давайте возвращаться. Мы уже всё съели. И уходили. Каждый возвращался в свой дом. А тот, в котором собирались, погружался в тишину. Вот так обычно делали. Но тсантса не выбрасывали. Как можно было её выбросить? Её обычно продавали метисам. Тсантса продавали в обмен на ружьё. А также в обмен на винтовку. Ту голову, которую принёс Масураш, кому он мог её продать? Он отправил её в Икитос. Тсантса не может быстро испортиться, потому что она хорошо высушена. Тсантса готовили, отрезая голову. Отрезав её и сняв кожу, делали из головы тсантса. Кожу снимали ножом. Когда она съёживалась, то становилась маленькой. После того, как кожу опускали в кипящую воду и вынимали, ей придавали форму. Я видел, как Масураш делал это. Когда я был подростком, принесли голову сына Масураша, которого убили шивиар. Тогда Масураш, мстя, тоже убил кого-то, отрезал голову и принёс её сюда. Шивиар это те, кто постоянно режет головы. Те, кто живет по ту сторону Канус, постоянно забирают головы. Мы этим не занимались. Но Масураш так поступил, потому что убили его сына и отрезали у него голову. Когда убили мужчину, который был женат на дочери Масураша, и отрезали тому голову, Масураш сказал: - Зачем они так сделали? И сам убил другого, отрезав ему голову. Так принесли голову Хымбе. Вот как воевали прежде. Сегодня так не делают. Сегодня уже оставили эту привычку… У нас не было привычки резать головы своим. Но вот шивиар всегда резали головы. И даже между собой они режут головы. Шивиар, с той стороны Канус, сильно ненавидят тех, кто живёт здесь. Они также отрезают головы и всем женщинам, которых убивают. Вот почему и мы поступаем также с теми, кто с другого берега Канус. Я сам это видел. Шивиар плохие, потому что убивают женщин и отрезают им головы. Поэтому мы тоже отрезаем головы шивиар. А так, без причины, мы не убиваем. …Джунгли сводят человека с ума. Или, может быть, как раз наоборот, возвращают тот образ мысли, который был свойственен ему когда-то. Нашёптывают. Пробуждают в нём и обостряют давно забытые, погрёбенные где-то в глубинах души чувства, ощущения, эмоции. Инстинкты. Река Вичим, 15 км от границы с Перу    В джунглях Восточного Эквадора - Господи, это ужасно! Элена опускается на большой щербатый валун и стягивает с себя грязный рюкзак, в котором уже завелись термиты. На осунувшемся лице под древним чёрным женским рисунком лесных индейцев явственно проступает усталость. Алексис выглядит бодрее, хотя и ему изрядно досталось. К тому же он старше: ему сорок два, жена – на десять лет моложе. Да и рюкзак у него тяжелее. За несколько дней автономного перехода через амазонскую сельву его ноги до колен покрылись здоровенными красными пятнами от укусов мошек ихинильяс. И не сегодня-завтра эти ранки начнут превращаться в язвы, если Алексис не прекратит их расчёсывать и не смажет каждую линкомициновой мазью из аптечки. За этим придётся проследить. Но ребята по-настоящему молодцы! Фраза Элены – редкая минутная слабость. Она и Алексис впервые в жизни оказались в джунглях, но ни на что не жалуются. Они привыкают, адаптируются физически и морально. Вечнозелёный влажный экваториальный лес их что называется «плющит». И либо добьёт, либо нет. Интуиция подсказывает мне, что новички выдержат. Они мучаются, разрываясь между привычным рационализмом белого человека и тем образом мыслей и манерой вести себя, к которым насильственно склоняют амазонские джунгли. Это рано или поздно пройдёт. Я знаю, так как много лет назад сам пережил подобное. Да, они пока ещё не могут идти так же быстро, как наши проводники-индейцы, шесть часов кряду перескакивая с камня на камень вверх по руслу маленькой лесной речки. Они неловки в движениях, почти ничего не знают о лесе и не говорят ни по-испански, ни на кичуа. Но они идут! Отстают, спотыкаются, скользят, падают в воду, наверное – матерятся про себя, но идут. Подобная стойкость новых "белых" производит хорошее впечатление на индейцев, моих давних друзей и проводников в этом районе Эквадора. Нет, они не выражают открыто своего восхищения или удивления – это не в местных традициях. Они не берутся нести личные вещи участников этой в некотором роде авантюры. Однако и старик, и его молодой сын с пониманием относятся к чувствам моих клиентов. Ведь я привел их сюда, организовал всё "мероприятие", и теперь мы втроём – двое индейцев и я – несём за них моральную ответственность.  Все, пятиминутный привал окончен. Поднимаемся и снова идём. Под ногами журчит прозрачная вода, сквозь которую видны косяки маленьких пугливых рыбёшек. Звенят цикады, а в голубом небе носятся чёрные стрижи. Джунгли живут своей жизнью. За изумрудной стеной зелени она невидима для неподготовленных глаз. Кажется, что густой лес однообразен, и кроме деревьев да насекомых в нём никого нет. Но это величайшая иллюзия! Заблуждение. Немое опровержение тому – постоянно попадающиеся на песчаных отмелях следы белохвостых оленей, гуант, ошейниковых пекари. Пару раз за день нам повстречались огромные отпечатки лап тапира, один из которых был с детёнышем. Между камней в кустах индейцы нашли большую берцовую кость животного. Несколько раз индейцы показывают следы пумы: похожие на кошачьи, но восемь сантиметров в длину. Они совсем свежие, тянутся на несколько сотен метров вдоль берега по руслу в том направлении, куда идём и мы. Всё это: и следы, и голоса птиц, и пьянящие запахи, и объяснения индейцев о пользе или опасности того или иного растения создают совершенно особую атмосферу. Погружают моих спутников, да и меня тоже, в мир, совершенно отличный от привычного нам. Сказка, тайна, сюрреализм... Эмоций и впечатлений настолько много, что мозг не успевает обрабатывать весь объём поступающей информации. Система "виснет". Еще бы! По утрам, в три часа, все мы просыпаемся, чтобы варить и пить гуайюсу – великолепный энергетик, придающий заряд бодрости на весь день. И это время разговоров. Старик рассказывает древние мифы, говорит о животных, о демонах джунглей. О знахарях, которые берут в жёны дочерей демонов водного мира, чтобы обрести их силу и знания. По вечерам мы скручиваем из листьев платано – зелёных бананов, большие сигары, забивая их крепким местным табаком. Едким дымом мы отгоняем кусачих насекомых и завлекаем в сновидения души зверей. Я развожу тошнотворный табак в воде, чтобы видеть удивительные сны, а днём не чувствовать усталости. Мы травим рыбу ядовитым соком лианы барбаску. Достаём сладчайший мёд из улья диких пчёл. Выковыриваем больших съедобных личинок пальмового долгоносика из стволов деревьев. Собираем лягушек и пресноводных улиток по ручьям, чтобы потом всё это съесть. Ночью мы охотимся на диких лесных кур мундити и на крокодиловых кайманов, глаза которых горят красными угольками в луче фонарика. А потом тащим всю эту груду мяса на собственном горбу в больших плетёных сумках-шигра, едва удерживаясь на отвесных склонах обрывов. Да, мы живём так, словно на нас охотятся армии четырёх стран. Признаться, и выглядим также. Ребята получают свою порцию адреналина, мучений и редких по своей насыщенности эмоций. И они пока ещё не знают, что если... нет, когда... мы выйдем "в цивилизацию", призом за стойкость им будет хороший отель с отличным рестораном и несколько SPA-салонов на выбор, которые за пару сеансов приведут их в чувства. А всё вместе – и джунгли, и индейцы, и бокал славного чилийского вина под мясной фондю – вдохнут в них новую жизнь. Как шаман вдыхает жизненную силу-самай в темечко младенца. А тяготы путешествия со временем отойдут на второй план.   Коррида по-эквадорски Небольшой высокогорный городок Мачачи, что расположен в Андах в полутора часах езды к югу от Кито – столицы Эквадора, задыхается в праздничном угаре и взрывах петард. Главная улица – Авенида Амасонас, с девяти часов утра перекрыта старенькими грузовиками сорокалетней давности. Солнечная январская погода – синоним жёсткого обжигающего ультрафиолета на высоте около 3 тысяч метров над уровнем моря. Толпы весёлых прохожих всех возрастов и оттенков смуглой кожи. Всадники, гордо дефилирующие по мостовой на невысоких лошадках, оптимистично подбадриваемых шипастыми колёсиками до блеска начищенных шпор. Раскрашенные, словно на маскараде, лица детишек. Толстенные индеанки, продающие ядовито-розовую сахарную вату и мороженое... И то и дело вырывающиеся из общего гвалта испанской речи слова "торо популар". Народная коррида! Быки для народа! Если быть совсем точным, то народ для быков... Коррида наоборот. Это когда не люди охотятся на разъярённых быков, а быки на изрядно подвыпивших, а от того не совсем адекватных в поступках людей. И все это – к невиданной радости последних, несмотря на то, что коренастые и чёрные как смоль рогатые бестии уже не раз калечили и убивали беззаботных гуляк. Вы, быть может, слышали про испанскую Памплону, где искатели приключений на собственную задницу очертя голову бегают по узеньким улочкам средневекового города от злобных пиренейских быков? Похоже, сегодня южноамериканский Мачачи решил потягаться с известным на весь мир провинциальным европейским городишкой за право попасть на ленты информационных агентств. В хронику "Происшествия и несчастные случаи". Мы – я, организатор месячной поездки и гид-инструктор по Эквадору, и двое моих клиентов из России – прибыли в Мачачи к десяти утра, "припозднившись" ровно на час. Начало было заявлено на девять... Время меж тем близится к полудню, но никаких быков ещё нет и в помине: всё в лучших эквадорских традициях! Бодро играет праздничный духовой оркестр. Надрывно и хрипло вещает громкоговоритель. А из окон домов, с балконов и каменных заборов свешиваются ноги тысяч любопытствующих эквадорцев. Подвыпивший и уставший от ожидания люд время от времени затевает потасовки, вмиг собирающие вокруг плотное кольцо возбуждённой публики. Увы, каждый из подобных эпизодов заканчивается стремительно и всегда одинаково: драчунов под руки уводят невозмутимые полицейские, появляющиеся, словно из-под земли, в самый кульминационный момент.  Наиболее благоразумные из участников народной корриды – а таких большинство – уже забрались или всё ещё настойчиво карабкаются как можно выше, дабы не попасть на острые бычьи рога или под копыта. Остальные – подавляющее меньшинство, остались на вдруг ставшей донельзя тесной центральной улице Мачачи. Мои русские спутники предпочли за благо залезть повыше. Один из них вооружился мощным телеобъективом в паре с экстендером: будет снимать с верхней точки, откуда "простреливается" почти вся улица. Я себе такой роскоши позволить не могу. А потому остаюсь топтаться на грешной земле с наиболее отчаянными (или с начисто лишенными инстинкта самосохранения) жителями эквадорской глубинки. Вяло оправдываю сей не очень умный поступок словами, когда-то оброненными кем-то из великих мастеров фоторепортажа: "Если ваши фотографии не слишком удачны, значит – вы подошли недостаточно близко". Что лукавить, сказано красиво. Однако телеграфные столбы городские власти могли бы поставить и почаще. Полагаю, вокруг них можно некоторое время прыгать, спасаясь от быка, пока внимание животного не переключится на соседа по празднику. Вот, кажется, и началось! Середина улицы вмиг пустеет. Толпа рассыпается, жмётся к стенам домов и к наглухо задраенным решётками дверным проёмам...  Примечания: Во-первых, вокруг столба действительно, и довольно успешно, можно бегать от разъярённого быка – проверено на личном опыте. Но не приведи вам Господь оказаться между одним тощим телеграфным столбом и двумя недобро настроенными рогатыми тварями! На время стать звездой трех центральных телеканалов и давать интервью – полезно для самолюбия, но вредно для психики.  Во-вторых, главное слушать голос интуиции и вовремя убрать камеру, высвободив руки для решения куда более актуальных проблем. В-третьих, к некоторому огорчению многих на сей раз никого до смерти не забодали, хотя пару человек и покалечили. В прошлом году погибли трое. Тем не менее, праздник удался!   В джунглях с индейцами чайяуита Джунгли Амазонки – удивительный мир. Вселенная, полная невероятных тайн и загадок. Многие из нас в детстве и юности зачитывались книгами о путешественниках и исследователях, отважных героях и авантюристах, пробиравшихся через непроходимые заросли в поисках индейских сокровищ. Кто не представлял себя тогда на их месте, не мечтал отправиться в увлекательнейшее путешествие, полное приключений и опасностей? Но шли годы, мы взрослели и незаметно забывали о своих мечтах. Мы делали карьеру, растили детей, и совсем уже было расстались с мыслью примерить на себя образ отважного героя-первооткрывателя из далекого детства. Однако – неужели все так безнадежно, и время приключений безвозвратно упущено? Черта-с два! Джунгли по-прежнему манят к себе прекрасными видениями, зовут голосами индейских духов и богов. Все что нам надо – лишь не побояться себя настоящих и отправиться на край света. Сделать шаг, и тогда перед нами откроется совершенно иной мир. Вопрос в том, сумеем ли мы его понять. И принять. Тук-тук, тук-тук, тук-тук, тук-тук... Ритмично и монотонно стучат дубинки. Тук-тук, тук-тук, тук-тук, тук-тук… Два полуобнаженных индейца племени чаяуита – молодой, лет двадцати пяти, и другой, совсем еще мальчик – встав напротив друг друга толкут горькие листья кустарника ах’кауа. Изумрудная зелень, высыпанная в выдолбленную наподобие корыта деревянную колоду, под ударами быстро приобретает черновато-бурый оттенок и струит резкий, приторный горьковато-кислый запах, от которого желудок сжимается в спазмах. Индейцы готовят яд, время от времени, подсыпая в зловонную массу очередную порцию листьев из стоящей подле плетеной корзины. Неистово звенят цикады, нещадно палит солнце, и на темно-коричневых мускулистых спинах бисером сверкают капельки пота. Три семьи – все родственники – готовятся отправиться на рыбалку. А какая рыбалка без яда ах’кауару? Почти все без исключения индейцы, живущие в джунглях Амазонии, признают: яд этот, содержащийся в листьях невысокого кустарника ах’кауа, по-настоящему великолепен! В отличие от яда из лианы барбаску он значительно сильнее. Так утверждают мои спутники, ибо я тоже собираюсь участвовать в рыбалке. Впервые. Белесым соком нитевидных корней барбаску мне не раз приходилось травить рыбу как в джунглях на востоке Эквадора, так и в Перу. Но вот ядом из листьев кустарника – никогда. До меня доходили только рассказы, ибо во многих местах бассейна Амазонки – по крайней мере, там, где мне приходилось бывать – индейцы обычно рыбачат именно с лианой, специально выращивая ее на своих расчистках. Я не один. Вместе со мной за процессом перемалывания листьев внимательно следит Маленький Вождь. А, тем временем, толстая жена старшего из двух работающих индейцев перетаскивает в тень под высокий пол свайного дома тяжелые зеленые грозди бананов. Щеки и подбородок у нее разрисованы короткими горизонтальными и вертикальными черными черточками, а ладони, будто чернилами, вымазаны соком плода дерева уиту, из которого она и приготовила краску. Тук-тук, тук-тук, тук-тук, тук-тук… - Брат, где мы будем ловить рыбу? – обращаюсь я к Маленькому Вождю. - Здесь, брат, рядом. В Кунии’. - Где-где? – не понимаю я. - В том ручье, что впадает в большую реку чуть ниже порта. - Ты хочешь сказать в Атингаяку, брат? – догадываюсь я. - В Атингаяку, брат. Мы называем ее Кунии’, потому что там живут куни – длинные рыбы, вроде угрей. Теперь, когда Маленький Вождь разъяснил мне значение слова "куни", все встает на свои места. Ведь название ручья на языке индейцев чаяуита в точности соответствует названию на кичуа: атинга – это змеевидная рыба, похожая на электрического угря, но не бьющая током. А внушающее уважение слово "порт" в данном случае означает всего лишь место, где швартуется каноэ вождя, то есть просто участок береговой линии. У каждой индейской семьи свое каноэ и свой порт. Кунии’, как и многие маленькие речушки, рождается в довольно-таки мрачных заболоченных джунглях, по-испански называемых "агуахалес". Они начинаются сразу за сухими речными террасами, простираясь до самого подножия Восточной Кордильеры Анд по правому берегу и до далекой Амазонки по левому. Об агуахалес стоит рассказать особо, ибо так сложилось, что почти вся жизнь индейцев этого племени проходит именно здесь. Эти гнилые пальмовые болота, раскинувшиеся на площади от нескольких сотен метров до многих десятков квадратных километров, круглый год утопают в черной застоявшейся воде. В большинстве случаев агуахали лежат в глубине джунглей, в низинах и редко-редко подступают к самому берегу большой реки. Почвы здесь не пропускают и не впитывают воду, поэтому-то она и застаивается на поверхности. К счастью, тут не слишком глубоко, но все же имеет смысл быть настороже. Нечасто, но встречаются места, по которым человеку приходится брести по пояс или даже по грудь в воде. А если внутри джунглей есть небольшое озеро, не сразу угадываемое глазом, то можно и утонуть. Так и просятся на язык ставшие классическими слова: "Места тут гиблые. Передохнем все…" В целом разреженных агуахалес полным-полно густых зарослей, завалов, а корни с вымытой меж ними почвой выпирают над поверхностью и земли, и воды. Здесь не слишком много больших, высоких деревьев, что естественно в других более возвышенных и сухих местах джунглей. Исключение составляют монументальные пальмы агуахе, в большом количестве растущие по болотам. Собственно говоря, благодаря им джунгли эти и получили свое имя. К счастью, пока индейцы намерены ограничиться лишь низовьями тенистого ручья Кунии’. Неслучайно именно сегодня все три семьи и я будем ловить рыбу. Весь вчерашний день и половину ночи лил дождь. Понятное дело, вздулась и большая река с романтическим названием Уиньюанаи’ – "Река Утренней Звезды", и притоки, куда зашла рыба. Поэтому, чтобы не дать ей уйти вместе с убывающей водой, индейцы по темну перегородили ручей высокой циновкой-полотном из расщепленного бамбука. Итак, все готово. Плетеная из пальмовых листьев корзина до половины наполнена едкими истолченными ядовитыми листочками ах’кауа, и мы грязной тропкой, истоптанной широкими босыми ступнями, отправляемся в дом к Маленькому Вождю, где сидим и пьем чичу – традиционный напиток лесных индейцев. Его готовят женщины из отваренных и пережеванных ими клубней сладкого маниока. Пережевывать клубни обязательно, так как ферменты, содержащиеся в слюне, существенно ускоряют брожение. Незаметно под пальмовый навес подтягиваются все новые и новые люди. Индеанки с детьми держатся отдельно от мужчин. На лицах многих из них узоры-черточки черного, красного и фиолетового цветов. Яркие блузки некоторых женщин подчеркивают общее приподнятое настроение. Еще бы! Сколько бы рыбы ни наловили сегодня, это будет отличным дополнением к рациону. Учитывая то обстоятельство, что последние два дня часть племени сидит без мяса, перебиваясь вареными бананами, жирными белыми личинками жука-долгоносика, вареным маниоком и чичей. Из-под навеса в просвет между растениями видна большая река. Там по песчаному пляжу суетливо бегают два красноногих, черно-белых куличка-галстучника, самец и самка. Где-то неподалеку у них гнездо, вот птицы и волнуются. Индейцы чаяуита зовут их уайраши и не употребляют в пищу, потому что верят, будто те обладают «секретом», как выражается Маленький Вождь. «Секрет» в представлении охотников – все, что способно оказывать любое магическое воздействие. Это может быть трава, кости или черепа животных. Что же касается "секрета" куличка, то он в следующем. Если юноша, желающий влюбить в себя девушку, убьет птицу, отрежет ей лапку, извлечет из нее трубчатую косточку и станет смотреть сквозь нее на объект воздыхания, то это притянет девушку, и она влюбится в своего поклонника. - Хей! Ну’кутара щинща, ну’кутара щинща! – бормочет себе под нос один из молодых индейцев, полоща корзину с вонючими листьями в мутных водах ручья. Его заклинание можно перевести как: «Хей! Делайся глупой, делайся глупой!» Так индеец заставляет рыбу «делаться глупой». Точнее – полумертвой. Солнечные зайчики, пробившиеся через плотный полог крон, играют в полумраке ручья, прыгая по грязным глинистым берегам, веткам кустов и деревьев, водной глади и коричневым телам индейцев. Здесь, выше по Кунии’, мы одни. Все остальные столпились ниже, в устье возле загороди, где поджидают одурманенную рыбу. Женщины и дети стоят на берегу, кое-кто залез в воду по грудь. У других над поверхностью торчат лишь головы: они пытаются нащупать руками добычу в мутной глубине. - Хей! Ну’кутара щинща, ну’кутара щинща... Взрыв смеха. Кто-то поймал длинноусого мраморного сома и выбросил его товарищу на крутой берег. Но тот рыбу не поймал, и она снова шлепнулась в воду. Ненадолго. Несмотря на всеобщую толчею в нешироком ручье индейцы умудряются выбрать всю добычу, обследуя буквально каждый сантиметр дна и извлекая рыбу из таких мест, где я бы ее даже не заметил. Пока индеанки бродят в мутной рыжей воде, их маленькие – лет трех-четырех – голые дети сидят на суше и тоже в меру сил помогают взрослым, маленькими неуклюжими ручонками подбирая выловленную рыбу и складывая ее в небольшую плетеную сумочку, которую охотники обычно носят через плечо. Под конец, когда все, что можно было выловить – выловили, индейцы снимают четырехметровую бамбуковую загородь. Рыбу делят на равные порции между семьями. Женщины и девочки тут же потрошат ее, выбрасывая кишки в реку, и разносят по домам. Маленький Вождь, я и его жена с дочерьми и сыном возвращаемся домой. Индеанки, не теряя времени, ставят на очаг глиняный горшок с водой и принимаются стряпать еду. Вскоре из двух соседних домов приходят мужчины, за ними гуськом подтягиваются их жены и дети. От каждой семьи приносят две или три рыбины в подарок: сегодня все будут обедать в доме вождя. С лиц не сходят улыбки: наконец-то мясо! Вот уже и большая – не меньше ладони – створка речной ракушки, служащая всем нам ложкой, лежит в опустевшей глиняной тарелке. Трапеза окончена. Каждый из нас семерых, мужчин и мальчиков, ел этой раковиной, поочередно зачерпывая бульон и возвращая ее на место, перевернув черной наружной стороной кверху. Теперь все мы благодарим друг друга ритуальным: «спасибо, брат, спасибо, брат». Опять пьем чичу... Темнеет. Один за другим индейцы расходятся, возвращаются по домам. За чернеющей стеной джунглей звенят цикады и крохотные древесные лягушки. В небе зажигаются яркие южные звезды, а в кронах деревьев им подмигивают изумрудные огоньки светлячков. Шумя падающими ветками, а иной раз и обрушивающимися стволами деревьев, в беспроглядной тьме бродят зловредные лесные духи чаяуита. Вокруг противомоскитного полога неслышно порхают летучие мыши-кровососы, а где-то в глубине лесных болот грустно стонут гигантские анаконды.   Из жизни индейцев пемон, или Легенды Гвианского плоскогорья Зарисовка №1 Как-то поздно ночью, сидя на песчаном пляже ниже порогов Карапо на реке Парагуа, я слушал рассказ нашего старика-проводника об удивительных созданиях, населяющих джунгли, саванны, горы и реки. Среди прочих фантастических существ индеец упомянул легендарную змею, которую пемон называют анамарима (anamarima), что дословно переводится как "змея-зеркало" или "стеклянная змея". Ее название проискодит от слова "anamari", т.е. "зеркало, стекло". Свое имя это существо получило потому, что ее чешуя блестит и переливается всеми цветами радуги и глядя в нее можно увидеть собственное отражение. Размеры анамарима тоже впечатляют: со слов индейца она может вырастать в длину более чем на 15 метров. Живет анамарима в подземных пещерах, среди скал и на больших порогах, и на поверхность выходит исключительно по ночам. Той ночью я выслушал старика, записал описания змеи и среди прочих бытовых экспедиционных хлопот позабыл об анамарима. Прошло несколько дней, и мы - возвращаясь вниз по реке - встали ночевкой на больших камнях возле индейского поселения. Место довольно оживленное, каждый день тут через пороги посуху перетаскивают лодки все, кто путешествует с низовьев Парагуа в верховья реки. Под порогами стоит пайяра, в огромном количестве, так что не удивительно, что все окрестные жители дни напролет ловят здесь рыбу. Солнце нехило припекало, камни раскалились. Ребята закидывали спининги и таскали пайяр, а мы с индейцем сидели на огромных, обкатанных водой скалах и наблюдали. Вдруг старик сказал: - Анамарима. Я не понял. Тогда он пояснил: - Слышишь свист на том берегу? Я прислушался. Действительно, сквозь грохот падающей воды то и дело раздавался звонкий свист. - Это анамарима свистит. - А где? Неужели тут, рядом с селением она не боится людей? - Нет, она сейчас сидит в своей норе под землей. - Где? - Здесь, под камнями. Тут у нее есть ходы, по которым она ночью выползает на поверхность. - А как глубоко у нее пещера? - Очень глубоко. Метров сто, может. - Ты хочешь сказать, что этот свист, который мы слышим с тобой, доносится из-под земли с глубины сто метров? - Да. Анамарима очень громко свистит. Если бы она свистела рядом с нами, то мы бы умерли от ее голоса. Люди, которые встречают ее ночью, когда она выползает наверх, и слышат внезапно ее свист, умирают. Своим спутникм я не стал ничего говорить. Они так увлеклись выуживанием пайяр, что не обращали внимания на окружающие звуки. Зарисовка №2 На реке Парагуа в Венесуэле, в ее среднем течении есть одна примечательная пещера - Maripu Deempu, с которой индейцы пемон связывают легенду о гигантской летучей мыши-людоеде. Давным-давно на реке Парагуа жили наши предки, которые очень страдали от того, что на них каждую ночь нападала огромная летучая мышь. Днем она где-то спала, а когда садилось солнце появлялась возле малоки (большой дом) и хватала кого-нибудь из ее жителей и уносила прочь. Так повторялось из ночи в ночь. Наконец, одна старуха решила, что надо выследить и убить летучую мышь. Никто не знал, как это сделать. Тогда старая женщина, вся седая, ведь ей было лет сто, сказала: - Я уже старая. Сегодня вечером я останусь снаружи малоки, а вы все спрячетесь внутрь. Но сначала привяжите мне к ногам сухие ветки. Все жители дома так и сделали. Когда наступили сумерки, летучая мышь снова появилась возле малоки. Так как все спрятались, кроме старухи, она налету схватила ее и понесла в ночь. Туда, где сама жила, где был ее дом. Но в тот момент, когда мышь схватила старуху, та успела поджечь ветки, которые были привязаны к ее ногам. Поэтому мужчины из малоки видели, куда понесла свою жертву летучая мышь. Ведь ветки, привязанные к ногам старой женщины, ярко светились в ночной тьме. Так люди узнали, что летучая мышь живет на горе. Утром все мужчины малоки собрались в поход. Они взяли свои луки со стрелами, наконечники которых были смазаны ядом, и полезли на гору. Чем выше они забирались, тем отчетливее видели вход в пещеру, в которой жила летучая мышь. Подобравшись к пещере, люди вошли в нее и увидели хозяина. Вокруг валялось множество костей и черепов убитых жертв, воняло отвратительно. Мужчины стали стрелять в летучую мышь отравленными стрелами, всю истыкали ее, но та никак не хотела умирать. Она кричала, металась, но не умирала. Много стрел пришлось выпустить, прежде чем летучая мышь-людоед ослабла. Только сейчас мужчины заметили в губине пещеры жен и детей хозяина. Они уже приготовились убить всех, но в этот момент хозяин пещеры, который нападал на малоку и уносил ее жителей, произнес: - Не убивайте их. Они ни в чем не виноваты. Это я убивал ваших родных. Вы пришли, чтобы убить меня. Пожалейте мою семью, не убивайте их. Тут он поднялся, из последних сил подполз к выходу из пещеры и выбросился вниз. Он уже не мог летать, поэтому упал и разбился. Мужчины пожалели семью летучей мыши и не стали убивать его родных. С тех пор никто из индейцев не ходит в тут пещеру. И на малоку тоже больше никто не нападал. Зарисовка №3 Во время венесуэльского этапа нашего зимнего путешествия в Южную и Центральную Америки 2011 года мы столкнулись с интересной особенностью восприятия индейцами пемон жизненного пространства. В общих чертах оно разделено на две части: реки и прибрежные районы, где селятся индейцы, и вся остальная территория - окружающие речные поймы леса, горные цепи и столовые горы-тепуи. Реки и речные долины в представлении пемон контролируются "водными людьми", духами - Рато, которые преимущественно доброжелательно расположены к индейцам и помогают им во всем (от шаманских практик до рыбалки). Напротив, вся территория, лежащая хотя бы уже в часе пешего хода от берега реки - это вотчина злых по отношению к людям существ. Это злой дух Канайма, с которым обычный человек не может совладать, и логически связанные непосредственно с Канаймой ягуары-людоеды, обобщенно именуемые на языке пемон "мана" (ударение на последний слог). Водные люди Рато контролируют исключительно реки и прибрежные районы, Кнайма и мана - всю окружающую территорию. Мы в своем путешествии солкнулись с тем, что индейцы-проводники наотрез отказались отвести нас (и меня) к одному из небольших озер, расположенных всего в получасе хотьбы от берега реки Парагуа. Наш проводник, с которым у нас сложились прекрасные отношения, с охотой расскзывал об этом озере, об окружающих горах, водил нас на золотые прииски, не скрывал мест, где индейцы моют алмазы, но ни в какую не захотел вести нас на это озеро. На все уговоры он лишь отвечал, что там живут мана, и что они нас съедят. И его тоже, если он пойдет с нами. Напомню, озеро располагается совсем рядом от берега реки, не далее пары километров. При этом проводник, желая вразумить нас, в красках рассказывал все случаи, в которых главными героями были мана, убивающие людей. Когда я спросил, почему Канайма и мана не могут навредить индейцам близ реки, проводник ответил, что река и джунгли - это как две страны, Венесуэла и Колумбия. Ни одна из них не может распоряжаться на территории соседа. А злые существа не в силах вредить и убивать людей близ рек потому что здесь пемон находятся под защитой водных людей Рато.   Мурси: зачем женщины "уродуют" себя? Говоря о южноэфиопском племени мурси, часто рассказывают, что женщин изначально "уродовали" для того, чтобы они были непривлекательными для работорговцев. Отсюда, мол, и пошла традиция растягивать нижнюю губу и вставлять в нее "тарелки" диаметром 10-15 см и - изредка - до 30 см. Красивый миф, не более того, опровергаемый рядом этнологов, изучавших это эфиопское племя из долины реки Омо. В частности, Шона ЛаТоски, посвятившая исследованию мурси продолжительное время и жившая среди них, указывает, что у самих мурси нет никаких рассказов, подтверждающих миф. Также нет и исторических источников, в которых бы упоминалось, что мурси когда-либо вообще подвергались преследованию со стороны работорговцев, что объясняется удаленностью и труднодоступностью их территории в тот период. Следовательно, единственное объяснение существования данного обычая кроется в эстетическом. Как отмечает ЛаТоски, девушки мурси в возрасте около 15 лет задумываются о том, чтобы проколоть себе нижнюю губу, что обычно делает мать или другая женщина из семьи. Процесс растягивания происходит постепенно и занимает от нескольких месяцев до нескольких лет. В это время девушка носит деревянные заменители "тарелок", постепенно увеличивая их диаметр. До каких размеров растягивать нижнюю губу также определяется девушками самостоятельно. При этом они исходят не только из собственного желания, но и из физиологических особенностей; у некоторых девушек губы не в состоянии вместить слишком широкую тарелку. Существует два типа губных "тарелок" - глиняные (мн.ч. dhebinya) и деревянные (burgui). Первый тип изготавливают сами девушки и женщины. Деревянные "тарелки" делают исключительно мужчины и их носят либо молодые девушки, либо незамужние женщины. При этом, по словам информантов ЛаТоски, отношение девушек мурси к деревянным "тарелкам" можно описать как "вещь, вышедшая из моды". Глиняные "тарелки", в свою очередь, подразделяются на несколько типов в зависимости от дизайна и цвета. Четыре основных типа, выделяемых ЛаТоски, это: красные (dhebi a golonya), рыжие (dhebi a luluma), черные (dhebi a korra) и естественного цвета, "белые" (dhebi a holla). В настоящее время, то есть в период с 2004 по 2010 год, когда проводились исследования, девушка мурси может отсрочить прокалывание и растягивание нижней губы до момента своего замужества.   Жизнь после смерти по-африкански Все африканцы, согласно традиции, соглашаются, что душа человека живет после смерти. Некоторые люди выделяют более, чем одну духовную сущность, живущую в одном человеке: жизненный дух, который испаряется в момент смерти, и мысль-душу, которая сохраняет свои индивидуальные качества даже после того, как разделится с телом. Жизненный дух может, согласно некоторым верованиям Африки и Азии, отделяться еще во время жизни человека, во время опасности, и храниться в тайном месте так, что даже если владелец пострадает или даже будет смертельно ранен, он не будет убит, так как его жизненный дух находится в надежном месте. Когда опасность проходит, жизненный дух возвращается в тело, и человек вновь становится полноценным существом. Мысль-душа живет после смерти, но не вечно, постепенно она умирает и забывается. Дети маленьких детей, которые рано умерли, слабоумных или незначимых людей, исчезают уже пару лет скитаний. Если, как бы то ни было, у человека была сильная личность, это была богатая и известная персона, мать множества детей, глава рода, которого любили и ценили, то эта душа будет жить еще много поколений. Злые души также будут иметь длинную жизнь после смерти: ведьмы, колдуны, недоброжелательные души, которые могут поселиться рядом с человеком, будут ждать отмщения много лет. Старейшая концепция гласит о том, что местом, где мертвый продолжает свое существование, является лес. Девственные глубины великих лесов Африки это земля духов всех магических существ. Там существуют отвесные скалы, а мертвые покоятся в глубоких темных пещерах, где их души летают подобно летучим мышам. Под гладью рек и озер также обитает множество душ. Многие также улетают недалеко от кладбища, где их похоронили. Хорошие души тех, кого любили, мудрых родителей будут сопровождать своих детей и внуков.Племена йоруба (Нигерия) верили, что каждый человек наделен как минимум тремя духовными сущностями. Прежде всего, это дух, эми – литературно "дыхание", который выходит из легких и сердца и кормится ветром через ноздри, равно как огонь питается воздухом через кузнечные меха. Этот эми – движущая сила, которая делает человека живым, он может дышать, вставать, ходить, быть внимательным, активным, работать, говорить, видеть, слышать и размножаться. Существует еще тень, оджиджи, которая следует за хозяином, как пес. Когда он умирает, она ждет его возвращения на небеса. Третья сущность – эледа, "дух" или ори, "голова", что также переводится как "душа-хранительница", которую время от времени необходимо "подкармливать" жертвоприношениями. После смерти эти духовные сущности покидают тело и ждут его или ее на небесах. Считается, что человек возвращается в свой клан в виде новорожденного младенца. Бабатунде "возвращение отца", это имя, которое дают ребенку, который похож на отца своего отца, Йетунде "возвращение матери" - это подобное имя для девочки. Физическое сходство определяет личность младенца. Перед смертью дух-эми может посетить родственников, членов клана, которые, таким образом, во сне понимают, что дорогой им человек скоро умрет. Даже днем холодное присутствие умершего родственника может чувствоваться на больших расстояниях, если он приближается. Привидения тех, кто умер в середине жизни, могут уходить и жить в отдаленных городах и вести там псведо-физическое существование. Человек, который рано умер в начале своего жизненного пути, мог даже жениться, причем его жена могла и не знать, что ее супруг уже мертв, и представляет собой не что иное, как привидение. Когда приходит его час, человек умирает второй раз. После смерти душа-хранительница прибывает на небеса и отчитывается верховному Богу Олоруну, о том, что она сделала на земле. Хорошие души будут посланы на Добрые Небеса, Орун Рере. Души злых людей, которые виноваты в кражах, убийствах или жестокости, отравлении, ведьмовстве или других злодеяниях, будут отправлены в Орун Бубуру, Злые Небеса, в качестве наказания.   Непростые отношения: фотограф и "модель" в Южной Эфиопии К вопросу о назойливом "попрошайничестве" мурси, так часто фигурирующем в отчетах туристов. Дэвид Тёртон, занимавшийся исследованиями мурси, в одной из своих статей в "Антропологии сегодня" за апрель 2004 года через диалог раскрывает непростые отношения, которые складываются между племенами Южной Эфиопии и туристами, приезжающими за экзотикой. ДТ: Скажи, что вы думаете насчет того, что к вам приезжают туристы на машинах, чтобы фотографировать вас и снимать видео? Только честно. Мурси: Мы говорим "Это их дело". Те, кто приезжает, относятся к категории людей, которые делают фотографии. Это вещи "белых". Что мы знаем об этом? Это ты один из тех, кто знает. Мы живем здесь, а они приезжают, чтобы сделать фотографии. Есть такие, которые фотографируют и тут же появляется изображение наших тел. Если это плохо, скажи нам. ДТ: Меня интересует, что именно вы думаете об этом, а не то, что говорят белые. Мурси: Что мы думаем? Мы не знаем. Они не говорят на нашем языке, поэтому мы не можем спросить у них, зачем они делают фотографии. Но мы можем спросить у тебя, ведь ты говоришь на языке мурси. Они приезжают с "кучумба", которые всегда остаются сидеть в машинах. И когда туристы заканчивают фотографировать, они увозят их. Мы спрашиваем себя, зачем они делаю фотографии? Чтобы узнать нас? Или для чего? Должно быть те, кто делает фотографии, не знают, как правильно вести себя, как жить. Даже старые женщины приезжают к нам и делают фотографии. Это нормально для белых, они всегда так себя ведут? Вот о чем мы спрашиваем себя. ДТ: Вот это то, о чем вы сами задумываетесь! Мурси: Скажи нам, зачем они фотографируют? Они хотят, чтобы мы стали их детьми? Или зачем? Зачем они фотографируют? Если они приезжают к нам только для того, чтобя сделать фотографии, то они должны платить нам, не так ли? Но они не хотят. ДТ: Да, это плохо. Это сердит вас? Мурси: Да. Они делают множество фотографий, дают нам чуть-чуть денег, садятся в машины и уезжают. Да, белые люди воры. ДТ: Да, это плохо. А "кучумба"? Они отличаются от белых? Мурси: Да, они не делают фотографий. Они только просят у нас еду: "Дайте нам козу". И мы даем. Когда приезжает много белых, мы даем коз кучумба за то, что они привезли нам белых. Это вроде платы. В твоей стране вы ведь платите? ДТ: Да, конечно. Мурси: Кучумба больше похожи на нас. А эти "вещи" (фотографии) из твоей страны, где растут железные кровати (улыбается). Дай нам машину и мы поедем в твою страну, чтобы делать фотографии белых.   Малагасийцы и хамелеон: традиционный взгляд на природу Ученые и эксперты часто склонны считать, что малагасийцы безразличны и даже враждебны по отношению к своему естественному окружению. Широкомасштабное сведение лесов, выжигание кустарников и браконьерство неизбежно вызывают тревогу каждого ученого, который восхищается уникальными формами животного и растительного мира при первом же знакомстве с ним. Малагасийский крестьянин в сельской местности и, особенно, в лесных районах живет в контакте с природой и чувствует себя в ней абсолютно свободно. Природа для него – это источник как материальных благ, так и вдохновения – поэтического, и даже религиозного. Наблюдения и исследования дали ему точные и широкие практические знания о природе. Это отмечает и Гийом, описывая, как племя бецимисарака использует растения восточных лесов. В данной работе представлен пример тесной связи между человеком и дикими животными Мадагаскара. Для этого выбрана группа, которой никогда не придавалось существенного значения. Представители семейства хамелеонов не годятся в пищу, они не представляют серьезной опасности и вполне могли бы остаться незамеченными. Однако богатство поговорок, связанных с ними, указывает, что эти животные вызвали игру воображения, породившую соответствующие изречения. Эти краткие образные выражения используются и в выступлениях, и в повседневной речи, свидетельствуя об остроумии и мудрости говорящего. Мадагаскарские хамелеоны широко известны ученым. Они достаточно полно иллюстрируют понятия "убежища для примитивных форм" и "лаборатория эволюции", которые ученые постоянно используют применительно к Великому острову. Хамелеоны являются наследием мелового периода. Семейство включает лишь два рода, однако только на Мадагаскаре встречается 59 видов, причем все они эндемичны. Род Chamaeleo насчитывает 37видов, а род Brookesia – 22 вида. Это означает, что на Мадагаскаре обитает 30% всех известных в мире видов рода Chamaeleo (настоящие хамелеоны) и 66% видов рода Brookesia (брукезия). Некоторые ученые даже называют остров "убежищем для хамелеонов". Первое упоминание европейцев о мадагаскарских хамелеонах датируется 1595 годом. Первый представитель (C. bifidus) был описан в 1800 году, а последние из известных, B. bonsi и B. legendrei – в 1979 году. Несомненно, что перечень видов будет еще продолжен. Исследование коллекционных сборов, проводимое в настоящее время в Высшей агрономической школе Мадагаскарского университета, позволит описать еще по крайней мере трех представителей рода Chamaeleo и семь новых представителей рода Brookesia. Кроме того, многие уголки острова еще ждут первых исследователей хамелеонов. На Мадагаскаре обитает самый большой – C. oustaleti и самый маленький – C. nasutus из обыкновенных хамелеонов. Самая крупная брукезия, B. perarmata, и самая маленькая брукезия, B. minima – это также мадагаскарские виды. Зарегистрированы следующие максимальные размеры этих видов: C. ousteleti – 65,5 см, C. nasutus – 0,8 см, B. perarmata -  11,0 см, B. minima – 3,2 см. Интересно выяснить, как же эти, столь привлекательные для ученых животные, воспринимаются малагасийцами. Для этого хамелеоны были включены в программу общего этнозоологического исследования позвоночных Мадагаскара. Опрос сельских жителей позволил собрать местные названия, пословицы, поговорки, рассказы, легенды, приметы и песни, посвященные хамелеону. Обилие и разнообразие полученных сведений превзошли все ожидания: 65 названий, 37 из которых ранее не были известны; 76 пословиц и поговорок, 67 из которых не были известны; 4 истории и легенды, 3 из которых не были известны; 8 "дзидзи", или поэмы-импровизации, все ранее неизвестные; 4 поверья, 3 ранее неизвестные. Этот список далеко не полон, поскольку подробные опросы были проведены не в каждом из восемнадцати племен. Такой богатый набор свидетельствует об особом интересе малагасийцев к хамелеонам. Но какова же природа этого интереса? Прежде всего, при виде хамелеонов малагасийцы испытывают отвращение: - Отвратительный, как хамелеон (племя цимихети). - Между гекконом и хамелеоном: не ссорьтесь, вы одинаково отвратительны (племя махафали). - Хамелеон прогуливается по скале: гордый, но некрасивый (племя цимихети). Люди делают вывод о "гордости" хамелеона, основываясь на его "манерном" поведении. Если он не напуган, то несколько раз раскачивается вперед и назад, прежде чем переставить каждую лапу. Такое отношение малагасийцев прямо противоположно восприятию европейцев, считающих хамелеонов красивыми из-за их удивительной способности менять окраску. Людям более чувствительным хамелеон кажется не просто отвратительным, а прямо-таки ужасным. Такие люди утверждают, что они "чувствуют" хамелеона на расстоянии нескольких метров и идут в обход, чтобы избежать этой встречи, приносящей несчастье. Другие жители просили никогда не дразнить таких людей и не показывать им хамелеонов, поскольку это может вызвать неуправляемую ярость… Ретрама, знахарь из деревни Ампутуце на юге острова, использует этот страх в качестве своеобразной шоковой терапии при лечении психических расстройств. Сначала пациент остается с ним и пьет успокаивающие настои лекарственных трав. В конце пребывания у знахаря пациента приводят к реке, куда его насильно заводят и трижды погружают в воду. Пока он еще находится в состоянии удушья, Ретрама бросает ему в лицо большого хамелеона C. verrucosus, в изобилии встречающегося в этом районе. Если пациент проявляет здравый смысл и пускается в бегство, то он считается вылеченным. Такой ужас или отвращение проистекают, по нашему мнению, из самого внешнего облика хамелеонов. Страх вызывает и способ охоты хамелеона. В 1950 году Декари сообщал, что на восточном побережье женщины боятся этих животных, поскольку, по их мнению, "они могут лишить их глаза и женщины уже никогда не смогут найти себе мужа". По мнению малагасийцев, живущих на Высоком плато, хамелеоны могут "плюнуть" в глаз человеку, что вызывает страшную болезнь, сопровождающуюся обесцвечиванием радужной оболочки… Хамелеоны действительно выбрасывают свой язык для ловли насекомых. Однако в настоящее время научно доказано, что хамелеон реагирует лишь на движения жертвы и совершенно исключена возможность того, что их может привлекать движение глаз. В противном случае клейкий кончик языка мог бы доставить человеку серьезные неприятности. Помимо этого физического страха, существует и психологический ужас. Декари сообщает, что у многих племен хамелеон считается предвестником несчастья. У племени мандиавату считается, что встреча с хамелеоном знаменует грядущее несчастье в семье. Люди племени безанузану верят, что несчастье может случиться, только если человек убил хамелеона. В южных районах острова, как выяснилось, следует избегать встречи с мертвым хамелеоном. Живой же хамелеон служит хорошим знаком. Следует даже попытаться перешагнуть через него. В районе Маруанцетры считается, что если хамелеоны забираются на вершины деревьев, то в течение года можно ожидать разрушительных циклонов, поскольку обычно они держатся на нижних ветвях. Карликовый хамелеон брукезия вызывает смертельный ужас везде и всегда. Символичны даже названия этих животных: "андру", "цини", "нала", "рамилахелука" (племена бара-нарунгана, сакалава-дю-буина, цимихети, мерина). "Андру" - это синоним несчастья. "Цини" и "нала" - это духи лесов, сверхъестественные силы, с которыми медиумы в состоянии транса советуются по различным жизненным проблемам. "Рамилахелука" буквально означает "тот, кто пытается осудить, или сделать виновным". Действительно, существует широко распространенное поверье, которое гласит, что тот, кто убил брекезию, всю жизнь будет болеть или даже умрет. Вот пословицы, отражающие страх перед брукезией: Наступи на шишковатую брукезию: животное маленькое, но ожидай большого несчастья (племя цимихети). Не веди себя, как брукезия (племя северное племя бецимисарака). Вторая пословица адресуется тому, кто только думает сделать что-либо плохое, но ничего пока не делает. Он может причинить вред подобно брукезии, которая вызывает болезнь у любого, кто наступит на нее, пусть даже случайно. Лучше растоптать божество, чем растоптать брукезию (северное племя бецимисарака). Малагасийская этика запрещает причинять вред любому животному без серьезной причины. Все животные имеют своих духов, способных отомстить за них. Некоторых больных людей называют "нангарим-биби" ("жертвы духов животных"). Следует отметить, что вид животного в этой фразе не определен. Можно сказать, что в этом смысле малагасийцы уважают всех животных, однако немногие из них внушают такой страх, как брукезия. Возможно, такой, в определенной степени преувеличенный страх перед брукезией объясняется тем, что на нее можно наступить случайно и, таким образом, непреднамеренно причинить ей вред. Это вызывает своего рода коллективный психоз. Можно также считать, что такое маленькое, прячущееся в лесной подстилке животное – своего рода "ловушка", которую природа поставила на человека; кроме того, считается, что природа укрывает сверхъестественные существа, которые по-разному – хорошо или плохо - относятся к человеку. Этот страх обусловлен причислением брукезии к лесным духам. Об этом свидетельствуют и ее названия: "занак’-анзава", "занака-цини" ("маленькие духи"). Таким образом возникает путаница, уже известная в связи с названиями "цини", "нала" ("дух"). Эта путаница неизбежна, поскольку брукезии приписывают такие же злые дела, что и самим злым духам. На острове Нуси-Бе, где живет племя сакалава, брукезию боятся также, как и в других районах, но здесь она является еще и объектом особого уважения и благодарности. Согласно легендам, она спасла жизнь прародителя племени, на которого однажды напал ужасный людоед. Как и все люди, живущие в основном продуктами земли, малагасийцы внимательно наблюдают за природой. Они поражены этологическими уродствами хамелеона: его глаза поворачиваются на 180 градусов независимо друг от друга, его лапы и хвост приспособлены для хватания (хотя хвост брукезии и не является достаточно цепким), он способен поражать добычу на расстоянии, а также менять цвет, причем не столько ради маскировки, а в основном из-за смены настроения… Именно необычное поведение хамелеона породило большинство пословиц, историй, легенд и поэм. Например, с ним связано 86% записанных пословиц. Одна из них, очень популярна, характеризует зрительные возможности хамелеона. Она известна во всех племенах не только взрослым, но и детям, поскольку им часто ее повторяют. Даже президент республики процитировал ее во время церемонии вступления на этот пост: Поступай, как хамелеон: смотри вперед, но следи за тем, что делается сзади (племя мерина). Действительно, животное, не поворачивая головы, смотрит одним глазом вперед – в будущее, а другим – назад, в прошлое. Пословица призывает к осторожности… Менее известная пословица также посвящена благоразумию хамелеона, но в ней говорится уже о его лапах, прочно удерживающих животное и не позволяющих ему упасть: Хамелеон, забирающийся на дерево: лапы вцепились, хвост держит крепко (племя бецилеу). Интерес малагасийцев к хамелеонам ограничивается любопытством, смешанным с отвращением и страхом. Это означает, что будущему хамелеонов на Мадагаскаре непосредственно со стороны человека ничто не угражает. Реальная угроза, как и для других животных Мадагаскара, связана с ухудшением среды обитания. Вряд ли можно ожидать массового отлова хамелеонов для использования их в традиционной медицине, как это происходит в Марокко. Маловероятен также их отлов для изготовления сувениров, как это имеет место на острове Реуньон, где мэру города Сент-Пол пришлось издать муниципальный указ, запрещающий ловлю "сони". Лишь в очень редких случаях хамелеонов на Мадагаскаре убивают. Пепел, получаемый при сжигании самок хамелеонов, применяется для лечения конвульсий у детей. Кровь из лапы хамелеона используется для изготовления амулета, который, как считается, делает более ловким борца, когда тот, подобно хамелеону, цепляющемуся за опору, пытается схватить своего противника. И наконец, хамелеоны служат амулетом, который надевают на обвиняемого в день суда. Местное название "тана" - это корень слова "митана", которое означает удерживать. Можно предположить, что животное "удерживает" судью, намеревающегося вынести суровый приговор.   Количество амулетов и лекарств, для изготовления которых используются хамелеоны рода Chamaeleo, невелико. Животных же рода Brookesia вообще никто никогда не трогает.   Покорители Эквадорских Анд Откровенно говоря, до звания покорителей самого высокого активного вулкана на Земле – Котопакси – мы все же не доросли, хотя изрядно поколесили по Андам. Да и заранее не рассчитывали на это, когда разрабатывали ознакомительную поездку в одноименный национальный парк в Экваториальных Андах. Тем не менее, до штурмового лагеря альпинистов, приткнувшегося на высоте 4800 метров над уровнем моря, мы – мои клиенты и я – с горем пополам буквально доползли уже в кромешной темноте. Те, кому часто приходится бывать в горах, легко себе представят, какую ночь нам пришлось пережить, не пройдя акклиматизацию, и всего за день поднявшись с 3000 метров до почти пяти. Ну а для остальных скажу, что ночевка была не из приятных. Хотя незабываемая и фантастически красивая! В колдовском серебристом свете полной луны, повисшей прямо над головой, скованный вечными льдами и снегом рябой конус Котопакси сиял так, что можно было читать. Раскинувшиеся в километре под нами горные долины, каньоны и ущелья тонули в беспрестанно менявшихся тенях проплывавших ниже облаков. Разряженный воздух, головная боль, тошнота и ощутимый морозец дополняли идиллическую картину. В деревянном двухэтажном строении барачного типа, как и бывает в таких случаях, собрался весьма колоритный народ со всего света. Кто-то уже акклиматизировался и в час ночи, облачившись в «скафандры», вместе с горными инструкторами-эквадорцами отправился на покорение вершины – 5896 метров. Другие – недавно прибывшие – отлеживались на дощатых нарах или в сомнамбулическом состоянии с опухшими физиономиями бродили по убежищу и в окрестностях, скрипели дверью в туалет и в муках ожидали, когда же организм привыкнет к высоте. Один из моих клиентов очень метко описал внешний вид человека, проходящего высотную акклиматизацию, назвав подобное душевное и физическое состояние «человек-будун». Мы пережили голодную на кислород ночь, внезапную предрассветную метель и спустились таки до того места, где начинается (или заканчивается, смотря с какой стороны посмотреть) разбитая грунтовая дорога. Предварительно я созвонился – все-таки спутниковая система Iridium, несмотря на нестабильность связи, бывает полезна – с моим приятелем-проводником Алонсо Хоктагуано и договорился, чтобы он встретил нас на своем древнем внедорожнике. Предстояла незабываемая поездка по полупустынному плоскогорью, на многие километры лишенному человеческого жилья. Автомобиль, петляя и сотрясаясь на колдобинах горного серпантина, спускается все ниже и ниже. Время от времени ключ выпадает из замка зажигания, и Алонсо приходится на полном ходу лезть за ним к педальному узлу. Голые каменные склоны постепенно обрастают травкой, потом цветущими кустарниками, пока, наконец, мы не достигаем зоны высокогорных андийских лугов – так называемых парамо. Здесь растут злаки, хотя в данном конкретном случае парамо достаточно бедны из-за засушливого микроклимата межгорных долин. Еще ниже, в зоне плоской пампы, поверхность земли на многие километры вокруг вулкана усеяна мириадами камней размером от ногтя до приличной скалы в рост человека. Все это – следы извержений, последнее из которых состоялось в 70-х годах прошлого века. Впрочем, наибольшая активность Котопакси пришлась на далекие 1742 и 1768 годы, когда существующий и поныне городок Латакунга, что в сорока километрах от горы, был полностью стерт с лица земли. А во время извержения 1877 года селевые потоки со склонов Котопакси достигли тихоокеанского побережья Эквадора. Свежий прозрачный, словно стекло, воздух, ярчайшее солнце и табунки полудиких лошадей у горизонта. Нет-нет, да и мелькнет черно-белый силуэт хищной каракары. Крикливые чибисы взлетают из-под самых колес, а над мелководными холодными озерками да ручьями изредка можно заметить седую чайку – гавиота-де-парамо, как называют эту птицу по-испански. Спокойствие и умиротворенность бескрайних пространств, звенящая тишина и безлюдье. А ведь когда-то – задолго до испанцев – тут жили люди. И свидетельством тому служат руины каменных стен, строителями которых были создатели так называемой культуры Пансалео-Пильяро. Они обитали здесь около тысячи лет назад. Что они тут делали, чем питались? Может, в те времена климат был чуть мягче, а земля плодороднее? Вот и зона археологических раскопок. Частично восстановленная каменная кладка. От этих камней веет глубокой древностью. К ним хочется прикоснуться, идти вдоль стены и ощущать под ладонью их нагретую солнцем шершавую поверхность... Странное чувство... Как-нибудь надо будет обязательно вернуться сюда одному: взять лошадь, захватить палатку, толстое шерстяное пончо, запас продовольствия на недельку и не спеша погрузиться в этот мир Поднебесья. Можно забраться на один из вон тех почти идеально пирамидальных холмов и часами неподвижно сидеть на вершине, придаваясь медитации или наблюдая за хороводом неправдоподобно близких южных звезд. Здесь ничто не напоминает о том, что на дворе XXI век. Что где-то рождаются, живут и умирают люди... Но работа гида-инструктора – особенно когда работаешь с индивидуальными клиентами – накладывает на человека весьма серьезные обязательства. Как бы мне не хотелось продлить пребывание в Котопакси, нам предстоит отправиться на север горного Эквадора, в городок Отавало. Там каждую субботу открывается огромный индейский рынок. Так называемая Ферия-де-Отавало. Это весьма популярное место среди туристов: как иностранцев, так и самих эквадорцев. Тут продают все: от сувениров-безделушек до неплохих шерстяных изделий, музыкальных инструментов, экзотических фруктов, овощей и мяса. На мой взгляд, рыночный день в Отавало уступает по своей самобытности и разнообразию товаров «Рынку Ведьм» в боливийском Ла-Пасе. Но не по красочности одеяний индейцев-отавало! Особенно индеанок, ежедневно облачающихся в традиционные длинные черные юбки до пят и расшитые белые блузы. Но есть и другая причина побывать в Отавало. Это – захватывающие петушиные бои. Они начинаются с наступлением темноты и продолжаются до четырех утра. Мало кто из приезжих знает о ринья-де-гальос. А ведь это зрелище достойно того, чтобы не поспать одну ночь! Особенно если вы азартная, увлекающаяся натура. Ведь ставки могут быть весьма высоки...   Отель "Шлюха" (воспоминания о Колумбии) Поношенный, ничем не примечательный внедорожник, под завязку забитый людьми, растрясал содержимое на узкой, скверной дороге, ведущей через горы на Запад. Два последних часа мы медленно ползли вверх по склонам Восточной Кордильеры. Абсолютная темнота за окном, внезапные повороты и тряска в сочетание с не прекращавшимся набором высоты лишний раз убедили меня в том, что я должен быть с самого начала благодарен судьбе, что она забросила меня в Амазонию. Еще свежи были в памяти ощущения, сопутствовавшие первому переезду через Анды, и теперь я с содрогание ждал того момента, когда машина доберется до самой высокогорной части своего маршрута. Боже, почему человек не лама, парочку которых я заметил из-за отставшего тента рядом с придорожной лачугой! Почему люди по соседству если и не наслаждаются затянувшейся поездкой, то хотя бы не корчатся от головной боли, гудящих барабанных перепонок и дикого озноба! И только гринго в моем лице старается поустойчивее закрепиться на своем месте и не смотреть на пляшущие фары редких встречных машин. Он старается думать о хорошем: о горячем душе и чистых, белоснежно-чистых простынях… Но услужливая память выводит перед глазами фантомы той, самой первой поездки на Восток. И вот, словно в прострации, я снова сижу у входа в какую-то лачугу рядом с заглохшим на подъеме грузовиком. Смеркается. Настоящая пурга! Здесь, чуть севернее экватора! Мириады летящих колких льдинок, холодных шариков. Белый верх и белый низ, белое небо подернутое серой дымкой. Вьюга. Слепящая, выматывающая душу, пронизывающая холодом ветра и ледяным огнем забившихся за воротник кристаллов льда. Тех, что, едва отогревшись, ползут стеклянными змеями по спине. И ветер… Неровный гул, и скрипы, и стоны, и визги. Шепот. Ветер. Кажется, что вот сейчас он прилетел, примчался сюда, чтобы снять урожай смерти немощными, тающими на ладонях, снежинками... Ветер, перекатывающий жесткие волны парамос. Ветер, шумящий ужасом погрузившихся во тьму ущелий. Ветер, хохоча в истерике, ломящийся в дощатые стены лачуги. Хрипит, скрежещет в приступе собственного отчаяния, собственного бессилия. Собственного величия. Сумасшедшая пляска пурги. Вихри льдинок, пожирающие свет вечера. Пурга. Смеркается… Слава богу, на сей раз, обошлось без снега. И на том спасибо. Но – увы, в тот вечер, точнее уже ночь, когда полусонная машина добралась до конечного пункта, искать приличный ночлег не хватило ни сил, ни желания. А потому пришлось ограничиться первым попавшимся на глаза клоповником, с зарешеченными битыми окнами и парой разваливавшихся недоразумений, внешним видом походивших на кровати. Это уже потом, прохладным солнечным утром, я перебрался в место, более приличествовавшее человеку, только вылезшему из сельвы. За вывеской «La Zorra – "Лисица", а вернее, для тех, кто знаком с местным арго – "Шлюха", скрывались горячая вода, чистые простыни поверх мягкой постели и новости по телевизору. И три дня откровенного безделья и привыкания к жизни в городе, в котором я пробыл всего одну, самую первую ночь после приезда в страну. Теперь же у меня появилось масса времени познакомиться с ним поближе. Во всяком случае, хотя бы почтить своим присутствием площадь с тысячами голубей и монументом Боливара. И не хотелось думать ни о чем: ни о прошедшем, ни о будущем. Ни о сельве, ни о самолете, который вместе со мной вернется домой. Но уже тогда где-то в глубине явно не совсем здорового мозга начали зарождаться мысли о новой поездке. Джунгли, знаете ли, затягивают. Впрочем, не всех. В последний день перед отлетом, завтракая в вестибюле своей "Шлюхи", я случайно познакомился с одним любопытным субъектом. Час был ранний, и соседние столики пустовали. Пока я ждал заказ, в ресторанчик вошел мужчина лет сорока пяти и, заметив меня, спросил, не помешает ли и спросил разрешения присоединиться. Он был не то французом, не то бельгийцем. Скорее последнее, если судить по акценту. Слово за слово, разговорились. Узнав, что я только-только с Какеты и видя мое приподнятое настроение, бедняга принял меня за тронувшегося умом русского. Прожив уже довольно долго в этих местах, он был не самого лестного мнения о стране в целом и о сельве в частности. Пока я поглощал сок, омлет и кофе, мой собеседник, эмоционально жестикулируя, излагал свое видение реальности. Уж не знаю, чем он занимался последние несколько лет, но видно у человека накопилось и теперь он считал своим долгом растолковывать случайным знакомым, «что есть что». Его тирада воистину достойна того, чтобы процитировать ее в том виде, как я ее запомнил. Мой собеседник о сельве: "Знаешь, hombre, не буду скрывать – я похоронил иллюзию полюбить эти джунгли с первого мгновения, как очутился в них. Понимаешь, чтобы любить сельву надо либо родиться в ней, либо быть психом. Я, да и ты, в ней совсем чужие люди. Что до меня, то мне эти jungle осточертели очень и очень быстро, из чего я могу заключить, что мои мозги вполне нормальны. А вот твои, только не обижайся, судя по всему, немного того. Да, меня тошнит от нее. Мое сознание отказывается воспринимать это буйство растительности, влажность и поганую жару. Меня тошнит от того, что рассвет здесь всегда наступает в половине седьмого утра, а ночь изо дня в день – в семь вечера. Меня бесит неумолкаемый звон проклятых цикад и лягушек. Чертовы мошки норовят сожрать заживо. Лачуги без стен – пародии на дома, незавершенность и неустроенность жизни – вот что такое сельва. Понимаешь? Всегда найдется дурак, который с упоением будет рассказывать тебе, что сельва – это рай. Не верь. Спроси его, сколько он пробыл там, и он ответит – два или три дня. Я не знаю, как выглядит ад, но запомни: сельва вполне способна его заменить. Ад здесь, на земле. Ты можешь существовать в сельве, но не жить. Запомни это". Мой собеседник о стране и о Южной Америке в целом: "Я тогда и полугода еще не проработал в этой дыре. Было хреново, и однажды стало совсем невмоготу. Помнится, в ту ночь на меня накатило, я не мог уснуть и не придумал ничего лучшего, как ввалиться в кабинет к начальнику отдела, сказать ему все, что думаю о нем, о работе, о жизни вообще и заставить его принять мой рапорт. Однако успел я тогда выполнить только первую часть задуманного. То есть ввалиться в его кабинет – он же у него и спальней был – a las cuatro de la madrugada, и в полнейшей темноте налететь на стеклянный стеллаж, где он хранил свою коллекцию колокольчиков. Красивые колокольчики у него были, кстати. Стекло оказалось прочнее моего лба. Я, чертыхаясь и проклиная на чем свет стоит, как раз поднимался с пола, когда старый говнюк включил свет. Представь, я и рта открыть не успел, а он уже выплескивал на меня целую тираду. Речь была мощная, однако, я ее до сих пор наизусть помню. Это надо было слышать! И как вспоминаю, озноб пробирает, ¡putcha! Знаешь, что он сказал? Он сказал мне: "Вот ты пришел сюда и говоришь, что тебе плохо (а я-то еще и слова не сказал, как это он догадался, хе-хе!), что ты больше не можешь смотреть на весь этот мусор на улицах и на зассанные подворотни. И, наверное, ты думаешь, дай-ка я угадаю, что твой шеф-мудак за многие годы в этом дерьме пообвыкся, плавать научился, чтобы оно – дерьмо – в рот не набивалось. Что ему здесь нравится, что он стал одним из этих недоносков, только в придачу ко всему еще и интеллектуал. Вот что ты сейчас думаешь. Но слушай сюда. Я хочу, чтобы было тебе известно: больше всех вас я хочу вернуться домой. Мне каждую ночь снится мой дом и, что хуже всего, я не могу к этому привыкнуть. И так уже почти пять лет. Пять долгих лет, ты себе даже представить такого не можешь. А ты здесь и шести месяцев не пробыл. Иногда я задаю себе вопрос, а на кой хрен нам все это нужно, какого черта это нужно мне, наконец? И вот тогда, когда снаружи вторую неделю льет дождь, а одежда не просыхает и покрывается плесенью, я зажигаю спичку и смотрю на пламя. Смотрю, как умирает единственный сухой на всю округу кусочек дерева, превращаясь в головешку. Смотрю до тех пор, пока не обожгу пальцы. Так вот, когда огонь, наконец, коснется кожи, я в очередной раз понимаю, что мы гнием здесь для того, чтобы там, дома, не пришлось гнить таким, как мы. Не пришлось гнить нашим женщинам и детям. Чтобы окончательно не выпустить это дерьмо за его нынешние границы. И тогда, когда-нибудь, не при моей жизни, кто-то построит здесь то, что можно было бы назвать домом. А теперь пошел вон, я спать хочу!" Наш разговор продолжался еще и после того, как мой случайный знакомый расправился со своим завтраком. Не хочу сказать, что такое отношение иностранцев к местным условиям типично. Скорее наоборот. Но и подобное тоже встречается. Здесь все зависит от конкретного человека. В конце концов, почти все и почти всегда зависит от человека.   Секс и джунгли, или Нормы сексуального поведения у племен Южной Америки Про индейские племена Южной Америки написано, пишется и еще будет написано – я уверен в этом – более чем достаточно. Тематика подобных опусов, как сугубо научных, так и страдающих откровенной желтизной самая разнообразная. И чаще всего попадает в категории "Экзотика" или "Бред". Так что не буду оригинальным и предлагаю ознакомиться с таким животрепещущим вопросом человеческих отношений, как секс и отношение к различным проявлением сего замечательного акта у некоторых индейских племен, живущих в Амазонской сельве на севере и востоке Перу. Понятное дело, все мы люди, во всяком случае, выглядим таковыми с точки зрения физиологии. То ест у нас одна голова, две ноги, две руки и всего остального по списку, предлагаемому матерью-природой в комплектации "Человек". Однако за внешним сходством начинаются различия на уровне психологии и культурных традиций. Проще говоря, что хорошо для одних – неприемлемо для других, и наоборот. Так, в некоторых племенах считается допустимым или даже правильным резать головы своим врагам. Другие этого не приемлют, считая, что головы резать – это варварство, недостойное настоящего человека и воина. Настоящий воин ограничится нанесением противнику десятков полутора-двух колющих ударов копьем, после чего последний, ясное дело, превращается в подобие подушечки для иголок и отправляется туда, куда велит традиция. Примерно также обстоят дела и в отношении секса. Я не стану писать здесь о многоженстве, о девочках, которых выдают замуж едва ли не в пеленочном возрасте. О том уже было писано до меня, так что повторяться нет смысла. Лучше поговорим о таких проявлениях, как однополая любовь. Удивительно, но при всей нашей – под этим я понимаю западноевропейской – терпимости к гомосексуальным отношениям (в исходном смысле этого понятия как "отношениям между представителями одного пола", то есть женщина плюс женщина и мужчина плюс мужчина) этнографическая и популярная литература стыдливо обходит стороной эту тему. А, между тем, это всего лишь один из аспектов жизни и культуры обществ, едва ли не по всем показателям отличных от нашего. Как это ни странно, но проведенные еще в первой половине XX столетия исследования выявляют любопытный факт. Гомосексуальные связи во многих племенах не рассматриваются как нечто "неправильное". Причем в процентном соотношении связи между мужчинами более частое явление, чем между женщинами. Еще более примечательно, но не противоречиво предыдущему заявлению то, что во многих индейских племенах "настоящие" геи и лесбиянки явление достаточно редкое и в полном смысле слова могут быть отнесены к "сексуальным меньшинствам". Дело в том, что однополые связи – обычно среди мужчин – практикуются в подростковом возрасте до того, как юноши обзаведутся одной или несколькими женами. Как я уже отметил, часто они не воспринимаются родителями и взрослыми как нарушение моральных норм. Более того, отношение общества к подобным проявлениям носит характер шутки. Пожалуй, за исключением случаев, когда подобные контакты происходят между братьями, что приравнивается к инцесту и наказывается. Зачастую, сексуальные контакты между молодыми людьми происходят во время совместной охоты и ночевок в джунглях. В некоторых племенах – например, среди шауи в Перу – юноши, желающие стать шаманами, или знахарями, живут вместе со своими наставниками, и обучаются у них не только мастерству общения с духами и навыкам излечения болезней, но и делят постель со своими учителями. У индейцев кокама, напротив, случайные однополые отношения наказуемы побоями. У кокама случайный любовник называется valiúma, тогда как настоящие геи обозначаются словом wainapchíro – "тот, кто выполняет роль женщины". Другие индейские племена, хоть бы и живущие в относительной близости, например, ашанинга, не знают "настоящих" геев и лесбиянок, однако знакомы с гомосексуальными отношениями, которые наказываются родителями. Другим племенам, в частности матсес, однополые связи вообще неизвестны. Ни между мужчинами, ни между женщинами. Ни случайные, ни постоянные. Среди четвертой условной группы племен однополые связи между мужчинами крайне редки, а между женщинами вообще неизвестны. К этой группе можно отнести лесных кичуа и "охотников за головами" шуар, ачуар и ряд других племен Западной и Северо-Западной Амазонии.       Индейцы-вампиры: между мифом и реальностью   Едва ли не каждому доводилось слышать о племенах южноамериканских индейцев, в свое время широко прославившихся своей склонностью к каннибализму. Слухи об этом впервые достигли Европы вскоре после появления европейцев в Новом Свете, а затем лишь множились. Разве что ленивый не слышал или не читал душераздирающие истории о карибах, поедавших пленников и прочих племенах, не гнушавшихся человечиной. Во многом они имели под собой реальные основания.   Не обходилось без вымысла и откровенных спекуляций. Тем не менее хорошо известно, что ритуальный каннибализм, а именно эндоканнибализм, до недавнего времени, а вполне вероятно что и по сей день, встречается среди племен индейцев тукано в Колумбии и Бразилии. Есть сведения и по племенам, населяющим перуанскую Амазонию, и материалы по джунглям Восточного Эквадора из не такого уж далекого прошлого. Действительно, если мы обратимся к заметкам путешественников или к индейским преданиям, то нет-нет, да и наткнемся на упоминания о племенах, поедавших не только поверженных или захваченных врагов, но и представителей собственного народа. Перси Гаррисон Фоссет в своей книге, опубликованной его сыном после исчезновения отца, приводит беседу с одним своим знакомым следующего содержания. Позволю себе ее процитировать: "- Они были каннибалами, – сказал он – и много раз мне приходилось видеть, как приготовляется человечье мясо, точнее – мясо белых людей. Они вовсе не стремились добыть именно белых, а предпочитали людей из других индейских племен. Человечье мясо по вкусу напоминает обезьянье. - И вы когда-нибудь пробовали его сами? – спросил я. - Не забывайте, что я жил среди них и должен был принять все их обычаи. Если б я отказался делать все то, что делают они, мне бы не пришлось рассказывать вам эту историю. - Каково их развитие – я имею в виду духовное, общественное? - О, они достаточно разумны, будьте покойны… Конечно, майор, легко осудить каннибализм как нечто омерзительное, но подумайте хорошенько: почему есть мертвого человека более дурно, чем есть мертвое животное или птицу? По крайней мере это дает разумный мотив для убийства человека, чего вы не можете сказать о цивилизованном способе ведения войн… Все дело в том, с какой точки зрения смотреть. Первая ваша мысль о каннибализме – что он отвратителен, но, когда вы познакомитесь с ним поближе, вы мало что найдете возразить против него". Это свидетельство европейца, долго жившего в Южной Америке. Однако нечто подобное мне приходилось слышать из уст лесных индейцев во время моих поездок в Эквадор. Вот что несколько лет назад рассказал мне один старик кичуа-пастаса, из одной общины на реке Бобонаса. Время, к которым они относятся, установить достаточно трудно. Однако есть основания предполагать, что это XVIII или начало XIX веков, когда еще существовали племена предков нынешних лесных кичуа – индейцы сапаро, а межплеменные конфликты были в порядке вещей. Вот его рассказ: "Давным-давно мы жили на берегах Нальпи, это один из притоков Бобонасы. Там же жили и тайях аука. У Монтальво есть одна гора, которая называется Манга Урку. Там жили гайя. На Уагра Урку, в истоках Нальпи, были ущпа аука. Гайя напали на Уагра Урку на рассвете, как пумы, захватили много людей и всех их съели, словно те были сахино. Спустя какое-то время они снова вернулись. Тогда, как предзнаменование этого, появился попугай-уакамайя, всего один уакамайя, который летел вверх по реке. А это значит, что гайя должны были появиться у устья Нальпи. Там, возле устья, жили тайях аука, которые были смирные, совсем как сахино. И гайя их убили. Они подстерегли тайях аука в том месте, где пересекались тропы. Гайя затаились по сторонам от троп. Один с копьем, другой тоже с копьем, но чуть подальше. Так они поджидали тайях аука, словно пумы. И они убили их, разделили мясо между собой и съели, словно те были сахино".  В общем, с каннибализмом все более или менее прозрачно. Куда менее известно – по крайней мере, широкой аудитории – что помимо непосредственно поедания человеческого мяса среди некоторых индейских племен существовал культурный феномен, который обычно принято называть словом "вампиризм". Я не берусь рассуждать на тему, чем была обусловлена подобная практика – только ли традицией или же она была вызвана определенными физиологическими особенностями организма. Во-первых, информация по данной проблеме крайне скудна. А, во-вторых, я недостаточно компетентен в данном вопросе. Поэтому ограничусь тем, что приведу некоторые примеры. Питье человеческой крови некоторыми племенами в Южной Америке едва ли не всегда ассоциируется с индейцами, называемыми "летучими мышами". Легенды о них распространены по всей Западной, Северо-Западной и Центральной Амазонии: в Колумбии, Эквадоре, Перу и в Бразилии. Даже в индейском фольклоре отразилось их существование. На мой взгляд, вряд ли можно утверждать, что речь всегда идет об одном племени, поскольку слухи о существовании "летучих мышей" охватывают обширнейшие территории. То они жили где-то на реках Какета и Путумайо, то в лесах Пастасы, а то и вовсе в Бразилии недалеко от границы с Боливией. Называют этих полулегендарных индейцев тоже по-разному. На севере – "ойо", что на языке индейцев сиона-секойя (западные тукано) означает "летучая мышь". На реках Напо и Пастаса их знают как "тутапищку", что то же самое. Тут даже сохранились сказки о людях-тутапищку, а в языке современных кичуа-пастаса есть словосочетание "тутапищку чакра": так называют прогалины в сельве, где растут лишь невысокие тонкие деревца. На всей территории Верхней Амазонки по-испански их собирательно называли "мурсьелагос", а в оставшейся части – "мурселуш" по-португальски. Следы индейцев-"летучих мышей" отыскиваются и сегодня в именах племен на востоке Перу. Я имею в виду индейцев кашинауа, являющихся частью большой группы племен лесных пано. Их название, данное соседями, (сами кашинауа именуют себя иначе) состоит из двух слов: «каши» – летучая мышь и "науа" – люди. Правда мне неизвестно, пили ли кашинауа кровь или же «летучими мышами» их окрестили за что-то другое. Быть может, за ночной образ жизни. В некоторых случаях мурсьелагос и тутапищку упоминаются авторами как разные племена. Скорее всего, это недоразумение. По меньшей мере, в тех случаях, когда речь идет об индейцах, живших, например, в бассейне Напо, то есть на относительно небольшой территории. Первое из известных мне упоминаний о вампиризме относится к середине XVIII века. Один из миссионеров, путешествовавших по Верхней Амазонке, Хуан Маньен в 1740 году писал, что: "...никто не превосходит своей жестокостью мурсьелагос, называемых так за способ, которым они убивают тех, кого впоследствии поедают. Как летучие мыши сосут кровь у людей и животных, так и эти сначала высасывают кровь тех, кого потом едят. Откармливая своих жертв, если те слишком худые, мурсьелагос затем делают им надрезы или расцарапывают всю кожу раковинами до тех пор, пока не потечет кровь. Затем они подвешивают несчастного за волосы к столбу и во время праздника, который устраивается по этому поводу, и прикладываются губами к ранам, высасывая кровь до тех пор, пока не высосут почти все без остатка. После этого они отрезают от своей жертвы куски мяса и поджаривают его на огне, а потом съедают с превеликим удовольствием. При этом жертва бывает еще жива, и тогда у нее на глазах они готовят и поедают куски ее собственной плоти. Их вождь не ест никакого другого мяса, но только совсем еще маленьких детей, для чего устраивается специальная охота за детьми  в лесу, как если бы они были животными". Можно представить себе культурный шок, который постиг европейцев, впервые столкнувшихся с такой кровавой практикой. Если поедание человечины было известно в Европе того времени на примерах из Восточного полушария, то индейский вампиризм должен был показаться европейцам XVIII века воплощением их самых страшных ночных кошмаров. Недаром племена, пившие кровь, окрестили «летучими мышами». Вероятно по аналогии с настоящими вампирами из рода Desmodus и ложными вампирами, которые помимо фруктов и насекомых также не брезгуют кровью теплокровных животных. Следует принять во внимание и то, что отношение к летучим мышам в европейской культуре было и кое-где остается, мягко сказать, негативным. Их считали если не слугами дьявола, то уж созданиями, несущими всяческие напасти. Одним словом, чертовщина. В качестве примера приведу интерпретацию сновидений, в которых присутствуют летучие мыши: "Ужасна судьба несчастного, который увидит во сне это безобразное животное. Печали и бедствия от многих зол ждут вас. Возможна смерть кого-то из близких, тяжелые травмы после сна, в котором вам явятся эти чудовища. Белая летучая мышь – почти наверняка знак смерти. Но этот сон – предупреждение, побуждающее вас к стойкости и осмотрительности". Традиции индейских племен в отношении "летучих мышей" более сдержанны и, как правило, облечены в форму легенд или сказок. Причем кровавый аспект во многих случаях игнорируется. Так, упомянутые выше кичуа-пастаса рассказывают следующее: "В прежние времена летучие мыши-чимбиляку были как люди. Но жили они всегда отдельно, не селились вместе с людьми и не приходили жить к ним. Однажды человек, у которого были только дочери, а сыновей совсем не было, устроил в своем доме праздник. Дом у того человека был большой, хороший, и жил он вместе со своими дочерьми. И вот один юноша Тутапишку захотел пойти на праздник. Но чимбиляку работали и бодрствовали только по ночам, а днем спали. Поздно вечером, когда стемнело, юноша захватил барабан и отправился в дом, где был праздник. Он пришел и стал играть на барабане, говоря дочерям человека: - Пойдем танцевать со мной! Но девушки не хотели танцевать с ним, потому что у того Тутапишку был некрасивый нос. Почти такой, как сейчас у чимбиляку. Тутапишку все ходил вокруг да играл на своем барабане. Никто не хотел танцевать с ним. Наконец, он так надоел двум сестрам, что они схватили его за руки и потащили танцевать. Они танцевали долго. Юноша устал и стал уговаривать девушек отдохнуть. Но сестры продолжали танцевать и крепко держали Тутапишку за руки. Когда юноша больше не мог танцевать, он стал петь:   Kacharihuay, kacharihuay Mamaynimi piñahuanga. Tiyachihuay, tiyachihuay Mamaynimi piñahuanga.   Отпусти меня, отпусти меня: моя мать хочет поговорить со мной. Дай мне присесть, дай мне присесть: моя мать хочет поговорить со мной. Но девушки все танцевали и танцевали. Когда Тутапишку совсем выбился из сил, сестры подхватили его за рукава рубашки. Дернули, – и рубашка порвалась, а обрывки рукавов превратились в крылья чимбиляку". Как бы там ни было, но в теме вампиризма среди племен Амазонии еще рано ставить точку. Прежде чем мы сможем ответить на все вопросы, требуется провести глубокие исследования, работая как с испанскими хрониками и дневниками путешественников, так и изучив мифологию и верования тех племен, которые живут на территориях, где некогда обитали "летучие мыши". Существенную помощь в решении вопроса могли бы оказать и данные лингвистики.       Браконьерство в Африке    Африканские браконьеры и сегодня продолжают охотиться на животных в резерватах стрелами с наконечниками, пропитанными ядом. Как готовить яд в селении обычно знают только несколько человек. Прежде чем они уходят в тропический лес, где делают яд, произносится торжественная клятва, что никому не будет открыта тайна. Затем устраивается пиршество. Эти люди берут с собой еду на несколько дней и с рассветом покидают дома. Они находят в лесу очень ядовитое дерево кибаи и нарезают из него небольшие веточки, длиной десять сантиметров. Яд для стрел делают и из дерева акокантера, которое выглядит совсем безобидно и напоминает карликовое оливковое дерево. На нем маленькие ягодки красного цвета, из которых получается довольно вкусное повидло. Не каждое такое дерево ядовито. Нужных деревьев мало, и найти их трудно. Местные жители определяют такие деревья по трупам небольших животных, насекомых и грызунов, лежащих под ними. Яд готовится прямо в лесу. Ядовитые веточки погружают в сосуд с водой и варят целые сутки: древесина должна стать волокнистой. Потом волокна осторожно достают палочкой и начинают выпаривать воду, пока не останется только "сок" – экстракт, напоминающий густой сироп. Приготовление яда длится несколько дней. Когда все готово, мужчины отправляются домой. По дороге они обходят стороной все селения, чтобы никто не узнал, что они несут из леса. Яд не должен успеть остыть: его следует держать при определенной температуре. Если же он все-таки остынет, его придется переваривать, и тогда яд частично потеряет свои свойства. Браконьерство в Африке – серьезная проблема. Смотрители национальных парков часто видят трупы жирафов и зебр, убитых только ради хвоста. И слоны и носороги для браконьеров – ценная добыча. Слоновую кость и рога носорогов переправляют за границу, часто в Гонконг, а оттуда в Китай. За одну светлую ночь браконьеры могут убить пять-шесть слонов. Обычно они подстерегают животных вблизи водопоя. Стреляют по старинке – отравленными стрелами, но носят с собой современные механические пилы, чтобы быстро и качественно отпилить бивни. Мясо животных, убитых отравленными стрелами, есть нельзя. Как же поступают браконьеры, если охотятся на животное ради мяса? В этом случае наконечник стрелы натирается ядом по-другому. Для убийства крупных животных острие сначала нагревают до температуры выше 100 градусов и только потом его окунают в яд. Когда же охотятся, чтобы добыть мясо, то холодный наконечник смазывают небольшим количеством яда.  Иногда яд не оказывает действия, особенно на носорогов. В некоторых районах растут кусты, плоды которых служат эффективным противоядием. Если носорог поражен отравленной стрелой, он сразу начинает есть эти плоды. Поэтому браконьеры выпускают в носорогов минимум четыре-пять стрел.       "И пусть сельва заберет наши души" (интервью для портала APUS)   Представляем нашего гостя - Андрея Шляхтинского, одного из членов Amazanga Indian Tribes Adventure, сообщества путешественников, исследователей и искателей приключений на просторах Южной Америки. Они живут в Колумбии, в Эквадоре, в Перу, в Боливии, в Испании и в России. Они странствуют по всей Южной Америке: ищут затерянные и неизвестные ученым города древних цивилизаций и спрятанные сокровища предков. Пытаются отыскать ответы на Великие Тайны Древней Америки. Охотятся за редчайшими и неизвестными науке животными. Находят племена, которые Забыли о существовании белого человека. Это - образ мысли, которым они зарабатывают на жизнь. Им есть, что рассказать. Наши читатели уже имели удовольствие познакомиться с фрагментами из дневниковых записей "Полет кондора" (Боливия) и "Чертоги Амасанги. Путешествие по лесам Северо-Западной Амазонии". Сейчас мы беседуем с Андреем о животном мире Амазонии, он был там, он все видел и - что немаловажно, он отменный рассказчик.  APUS: Какие животные чаще встречаются в джунглях? А.Ш.: Оригинальничать не буду. Скажу, что животные в джунглях Амазонии – ибо я могу уверенно говорить лишь о бассейне этой удивительной реки – встречаются нечасто. В смысле попадаются на глаза человеку, если только он специально их не ищет. Да даже если и ищет. В этом непростом деле весьма нелишне заручиться поддержкой индейцев, лучше которых тропические леса Южной Америки не знает никто. Исключение из общего правила – определенные виды насекомых вроде муравьев, арахнид и птиц, которых ввиду их многочисленности невозможно не заметить даже слабо подготовленному наблюдателю. Если мы говорим с вами о млекопитающих, то наиболее обычны мелкие и некрупные грызуны вроде паки (Agouti paca) и бразильского кролика (Sylvilagus brasiliensis), маленькие дикие кошки – онцилла (Leopardus tigrinus) и маргуай (Leopardus wiedii), девятипоясные броненосцы (Dasypus novemcinctus), белохвостые олени (Odocoileus virginianus) и ошейниковые пекари (Tayassu tajacu), тайры (Eira barbara) и гризоны (Galictis). Менее многочисленны равнинные тапиры (Tapirus terrestris), пумы (Puma concolor), ягуары (Panthera onca) и белогубые пекари (Tayassu pecari). Это те, кто живут на земле или лишь временами поднимаются на деревья. Из типично древесных жителей я бы упомянул обезьян: различные виды мелких игрунок (Cebuella), паукообразных (Ateles belzebuth), капуцинов (Cebus), ревунов (Alouatta seniculus) и дурукули (Aotus spp.). Довольно обычны и древесные муравьеды-тамандуа (Tamandua tetradactyla). Пернатых в джунглях Амазонии обитает очень много. Это преимущественно древесные виды, такие как краксы (Crax) и пенелопы (Penelope). Из наземных – тинаму (Tinamus, Crypturellus). Они чаще других становятся добычей индейцев. Если не верите – возьмите один из определителей птиц Колумбии, Эквадора или Перу: эти страны лидеры по богатству представленных видов в орнитофауне. Личинкоеды (Crotophaga), танагры (Calochaetes coccineus), грифы (Coragyps и Cathartes), дятлы (Dryocopus, Campephylus), вилохвостые коршуны (Ictinia), маленькие совки (Otus choliba, Otus watsonii), поющие после заката и перед рассветом... Колибри... Козодои (Nyctidromus, Caprimulgus, Nyctiphrynus), исполинские козодои-потто (Nyctibius)... В тропическом лесу сложно оценить, насколько животное обычное или же наоборот, редкое. Тут сказывается много факторов: время года, созревание определенных плодов, пути и периодичность миграций тех или иных видов. Даже наличие или отсутствие луны на небе может иметь значение. Я уж не говорю о том, что одни биотопы сельвы более населены животными, другие – практически необитаемы по местным меркам. Попадись вы на пути кочевки стада белогубых пекари в несколько десятков голов, и у вас сложится впечатление, что это самое многочисленное крупное млекопитающее в джунглях. А в действительности пекари могут появляться в данной местности раз в один или два года... Ну и конечно, как нигде в другом месте в джунглях очень много зависит от удачи. Люди, связанные судьбой или работой с влажным вечнозеленым экваториальным лесом знают это как никто. APUS: Каких редких животных Вам довелось видеть? А.Ш.: Существует достаточно обширный список видов, которые действительно редки или считаются таковыми у ученых по причине недостаточной изученности районов их возможного обитания. На всякий случай. В эквадорской Амазонии мне лишь единожды за шесть лет удалось увидеть хохлатую гарпию (Harpia harpyja), да и то мельком. Это редчайший хищник. Хитрый, осторожный, бесстрашный и очень, очень сильный. Он прекрасен! Недаром именно изображение гарпии вырезано в камне памятников самой древней из высокоразвитых культур Южной Америки – чавин. Она существовала в первом тысячелетии до новой эры. Многие исследователи полагают, что создатели этой культуры пришли из экваториальных лесов Амазонии и распространили свое влияние на огромные территории в Андах и на побережье Тихого океана. С другой стороны, есть виды, которые вполне обычны в горных лесах, а вот в низинах их встречают нечасто даже индейцы и поэтому считают редкими. Таков, к примеру, очковый медведь-укумари (Tremarctos ornatus), которого мне удалось встретить в высокой сельве тоже один-единственный раз. А вот в Андах, на высокогорных лугах-парамос я видел их значительно чаще. Там они совсем не боятся людей и пугают крестьян-горцев, вставая на задние лапы и громко рыча. APUS: Не могли бы Вы рассказать историю такой встречи?   А.Ш.: Ну, медведи не столь интересны. Хохлатая гарпия – другое дело. Первый и единственный раз в естественных условиях я увидел совершенно случайно и неожиданно. Это случилось во время недавней поездки в Эквадор. Я с двумя клиентами и двое проводников-индейцев исследовали безлюдный участок высокой сельвы в бассейне реки Бобонаса на востоке страны. Стояла первая половина дня, небо заволочено облаками, довольно мрачно, хоть и без дождя. Мы медленно шли по гребню гряды, с одной стороны круто обрывавшейся метров на восемьдесят. Вид на холмы, поросшие бескрайними джунглями и кутающиеся в белые рваные клубы тумана, захватывал дух. Индейцы-охотники выслушивали и высматривали по кронам деревьев обезьян-чурунгу (так там называют шерстистую обезьяну Гумбольдта). Мы уже видели одного зверька, с перепугу выскочившего прямо на ветку у нас над головой, но индеец промахнулся и чурунгу затаился где-то на высоте метров тридцать и не хотел показываться на глаза несмотря на попытки выпугнуть его. Вдруг шедший впереди молодой индеец замер на месте и стал высматривать что-то в ветвях деревьев у пропасти. Я сделал несколько шагов вперед и в просвете ветвей, на белесом фоне неба метрах в сорока заметил огромную хищную птицу. Хищник уже что-то заподозрил и настороженно оглядывался по сторонам. Еще мгновение – и он бесшумно сорвался с места и словно растворился в воздухе. Энергетика момента, чувство момента были непередаваемыми. Словно на миг очутился в сказке, ощутил дыхание волшебства. Для индейцев встреча с гарпией тоже оказалось событием, хотя они и ожидали ее. Ведь как и мы, атун чульяли анга охотилась на обезьян-чурунгу. Собственно говоря, ради таких редких моментов – пусть и мимолетных – я из раза в раз возвращаюсь в джунгли. Привожу туда новых людей, чтобы сельва забрала и их души. Шутка.   Полет кондора (для "Эгоист generation") Боливия не похожа на другие страны Южной Америки. Хотя бы потому, что боливийцы в корне отличаются от ближайших соседей темпераментом и менталитетом. Эта страна живет в особом времени и в своей специфической эпохе, где переплелись удивительное прошлое и угадываются признаки настоящего. А ко всему прочему, Боливия – равно далеко от всего остального мира, что лишь добавляет ей загадочности. И хотя Боливия – это не только холодные горы, но и жаркая Амазония, и огромные болота Гран-Пантональ, и засушливый район Чако, я остановлю свое внимание именно на горах. Здесь, в Андах, как нигде в другом месте хочется вдыхать полной грудью: сказывается нешуточная высота. Хочется улыбаться и никуда не спешить. Хочется бесконечно долго смотреть на взмывающие ввысь пики Кордильер, которые в Боливии отличаются особой мощью. Тут сами собой на язык просятся превосходные степени. Самое высокое и самое обширное плоскогорье как в Южной, так и в Северной Америке – Альтиплано, окружено цепью высочайших пиков, действующих и потухших вулканов. Оно подобно чаше, восточным краем которой служат вздымающиеся горные цепи едва ли не самой красивой в Новом Свете белоснежной Кордильеры-Реаль. То есть "королевской", если переводить с испанского языка, на котором и говорит подавляющее большинство населения страны, наряду с кечуа, аймара и еще несколькими десятками не столь распространенных языках индейских племен Амазониии. Удивительно, но горная Боливия как никакая другая страна походит своим суровым климатом на Тибет, расположенный на другом краю планеты, в самом центре Азии. И это притом, что, не в пример последнему, от побережья Тихого океана ее отделяют всего сто пятьдесят или двести километров. Сильная засушливость, разреженность воздуха, низкие температуры и их перепады до тридцати градусов между дневным и ночным временем, сильные ветры… Кожа трескается и шелушится… Но на это почему-то совсем не обращаешь внимания. Сегодня осуществляется мое желание: я, наконец-то, могу вблизи осмотреть одно из самых загадочных сооружений в Южной Америке – храмовый комплекс Тиауанако, который еще называют "камнем в середине мира" или "срединным камнем", если угодно. Монументальные остатки древнейшей из развитых индейских культур. загадочный объект почитания – так называемая "андийская троица", представленная кондором Vultur gryphus, пумой Puma concolor и змеей. Этот символ был древним уже тогда, когда инки только-только начали сколачивать собственную империю и позаимствовали его у создателей Тиауанако. Расположенные друг над другом, они воплощают в себе концепцию трехъярусного вертикального членения Вселенной. И, одновременно, отражают особенности географии Анд и прилегающих территорий. Так, кондор – это и верхний мир Ханан Пача, и собственно горные вершины. Пума олицетворяет и средний мир Кай Пача, и заселенную людьми зону Альтиплано. Ну а змея воплощает жаркий район Амазонии к востоку от Анд и заодно нижний мир – Уку Пача. Но вот что любопытно. Бродя среди развалин, я приглядываюсь к немногочисленным изображениям змей, выбитым в камне, и обнаруживаю очень характерный рисунок из круглых пятен на их телах. А это значит, что создатели барельефов имели в виду не абы какое пресмыкающееся. Мне известна только одна змея с таким узором на коже. Это анаконда Eunectes murinus, которая обитает лишь в сельве. Племена лесных индейцев почитают ее как одного из самых могущественных духов, боятся и уважают этого удава. А насколько сейчас известно, границы государства Тиауанако даже в период его экспансии никогда не распространялись на жаркие низменности. Справедливый вопрос: откуда у горного народа такой пиетет перед анакондой? Но тогда возникает правомерный вопрос: может быть и оставшиеся два представителя "андийской троицы" изначально были не совсем теми, кем мы их себе вообразили сегодня? Что ж, на мой взгляд, – более чем вероятно. И я объясню почему. Пума встречается в сельве едва ли не чаще, чем в горах. А культ крупных хищников семейства кошачьих – ягуара и пумы – характерен едва ли не для всех племен Амазонии. Что касается кондора, то в джунглях его заменяет схожий по размерам и даже по окрасу пера королевский гриф Sarcoramphus papa. Так быть может, создатели цивилизации циклопических построек были родом с Востока, из жаркой сельвы Амазонии? Но тогда что заставило их переселиться в негостеприимные высокогорные районы? У торговцев невзначай и совершенно естественно по соседству уживаются реплики статуэток древней культуры Тиауанако, которые покупают иностранцы, и "пучки" сушеных эмбрионов и не рожденных детенышей лам, горки из лягушек с вставленными вместо глаз блестящими шариками, пестрые шкурки сов, ястребов, канюков, чьи-то лапки. Вместе со старыми боливийскими монетами и шалями-пончо продаются чучела маленьких броненосцев-тату и огромные высушенные кондоры. Подле шерстяных сумок для туристов висят красные и синие перья попугаев-ара, привезенные торговцами из амазонской сельвы и предназначенные для праздничных церемоний. Разнообразным загадочным настойкам, микстурам, порошкам, ароматическим куреньям и сборам лекарственных трав просто нет числа. Ну а статуэтки двух главных местных божеств земли и плодородия – Пачамамы и Пачапапы пользуются успехом у всех посетителей рынка. От чего такое изобилие? Что ж, если спросить, то миловидная индеанка с удовольствием разъяснит, что эмбрионов лам покупают, когда строят новое жилье: для удачи и достатка семьи жизненно важно принести жертву Матери-Земле. Кондоры по местным меркам стоят недешево – около 800 боливиано (приблизительно сто долларов) и покупают их редко, когда собираются в какое-нибудь дальнее и ответственное путешествие; и тут уж без танца с кондором дело не начинается. И так далее, и тому подобное. Лечебные снадобья, привороты, отвороты, обереги, амулеты от сглаза и еще Бог знает чего, стремена, шпаги, чугунные утюги и открытки на память с видами Боливии продаются с одного лотка. От всего этого голова идет кругом. Хочется ущипнуть себя и проснуться.

---

  andrey_tinski@amazanga-adventure.ru